– Бога молите? – вдруг высоким голосом выкрикнул молчавший доселе Шошич. – Не о том Бога молите, сербы, не о том! Вы же братья мои, братья, только я в Боснии родился, за Дриной. И я – райя!.. – Он ткнул пальцем в добродушного турка. – Спросите у него, что значит, когда вас считают райя, спросите! Райя для них – это не люди, это неверные, это псы, у которых можно забрать дочь, изнасиловать жену, угнать последнюю скотину со двора. Нас душат податями, над нами измываются как хотят, нас грабят, нас убивают без суда, и терпение наше кончилось. Райя восстали, райя предпочли смерть в бою той проклятой жизни, на которую нас обрекли вот эти вот, в красных фесках! – Шошич метался по кругу, выкрикивая фразы то туркам, то волонтерам, то сербам. – Мы просили помощи у княжества, мы верили, что все сербы – братья, а вы… Яблоки с ними жрете? – Он ногой ударил по куче яблок, собранных турками про запас. – О мире Бога молите? А нам – тем, кто в Боснии живет, за Дриной, – нам-то что делать, о чем молить?..
– Что здесь происходит? – спросил Этьен.
Гавриил объяснил, о чем говорили солдаты.
Приближался конский топот; к ним подскакал молодой офицер на прекрасном гнедом жеребце. Ловко осадил его, склонился в седле, мягким жестом правой руки коснувшись сердца и лба.
– Вы звали меня, господин русский офицер? – на хорошем французском языке спросил он.
– На нашем с вами участке, кажется, началось замирение, – сказал Олексин. – Вас это не тревожит, господин турецкий офицер?
– Стремление к миру должно тревожить меньше, чем стремление к войне, – улыбнулся турок. – Разговоры о перемирии вполне реальны, уверяю вас.
– Я не получил соответствующего приказа и поэтому продолжаю считать реальностью войну.
– Даже в момент нашего разговора? – продолжал улыбаться офицер.
– Через полчаса я прикажу стрелять в любого, кто выйдет на нейтральную полосу.
– Мы приехали сюда драться с вами! – выкрикнул Лео. – Да, да, именно с вами! Вы убили папашу Миллье!
– О, я слышу голос парижанина! – Турок вновь отвесил изящный поклон. – А что касается меня, господа, то я бы давно покончил с этой глупой комедией, рождающей, к сожалению, столь много трагедий. Я бы высек и сербов, и турок и разогнал бы их по домам. Значит, война, господин русский упрямец? Прощайте, до встречи в бою!
Он резко выкрикнул команду, поднял коня на дыбы, круто развернул его и бросил в карьер. Турки поспешно вскочили и побежали к своим позициям, теряя яблоки.
– Поручите нам это место, командир, – попросил Этьен. – И считайте, что с этой проблемой покончено.
На следующий день Олексин и Брянов доложили обо всем Хорватовичу.
– Я устал, господа, – вздохнул полковник. – Страна оказалась не готовой к затяжной войне, не готовой психологически. Прежде всего психологически.
– Вы верите слухам о перемирии? – спросил Брянов.
– Ходят такие слухи, – уклончиво сказал Хорватович. – Поговаривают, будто генерал Черняев вступил в неофициальные переговоры с Абдул-Керимом.
Возвращались, когда солнце уже садилось. Брянов рассеянно хлестал прутиком по сапогам и поглядывал на Олексина, ожидая, когда он заговорит. Но поручик думал о последних словах Хорватовича.
– За что мы воюем, Брянов? – вдруг спросил он и, поймав удивленный взгляд капитана, поспешно разъяснил: – То есть за что воюют русские волонтеры, мне понятно. Но за что воюют французы, поляки, болгары? Хорватович как-то сказал, что у него в корпусе восемнадцать национальностей. Отбросим сербов, черногорцев, хорватов, боснийцев и русских – за что воюет остальная дюжина? За крест? За сербов? За свободу? За наши византийские сновидения?
– За веру, – весомо сказал Брянов.
– Бросьте, не верю! – Олексин раздраженно отмахнулся. – Это какая-то средневековая чушь. Вести религиозные войны в конце девятнадцатого столетия – нелепость. И, извините, даже думать так – тоже нелепость. Атавизм вроде хвостатого человека.
– Так ведь я не Бога православного имею в виду, – улыбнулся капитан. – Вы ехали в Сербию через Будапешт, а я через Бухарест, причем значительно раньше вас. Настолько раньше, что мне пришлось задержаться в Бухаресте. Я скучал, шатался по городу, читал запоем и однажды… – Брянов вдруг замолчал.
– Говорите, я слушаю.
– И однажды выучился читать по-болгарски. И прочитал… новую молитву: «Верую во единую общую силу рода человеческого на земном шаре – творить добро». Ну а раз есть новая молитва, значит есть и новая вера, Олексин. Вера возникает раньше молитв, если это действительно вера.
– И что же дальше в этой молитве?
– Не помню, поручик.
– Не хитрите, Брянов.
– Право, не помню.
– Жаль, – вздохнул Олексин. – То ли мне постоянно что-то недоговаривают, то ли я безнадежно туп и чего-то не понимаю. Жаль!..
Он замолчал. Брянов искоса внимательно глянул на него, сказал негромко:
– Кажется, у вас в роте служит некий Карагеоргиев?
– Да, в болгарском отряде. Вы знаете его?
– Поговорите с Карагеоргиевым об этой молитве, – сказал капитан, так и не ответив на прямой вопрос. – Он более компетентен, нежели я.
