– Вот видите, видите? – с торжеством кричала Софья Гавриловна. – Это форменное издевательство над родными! Я буду жаловаться, я государю напишу. Да, да, государю! Это все полковое остроумие, не больше.
– Не надо, – не выдержав криков и столь оскорбительной сейчас суеты, сказала Варя. – Не надо так, тетушка, милая. Нет больше Володеньки нашего. Нету.
– Нету? – тихо, по-детски растерянно переспросила тетушка. – Не уберегла. Не уберегла!
Затряслась, закрыла лицо руками. Варя пыталась подхватить ее, но не успела – Софья Гавриловна сползла с кресла на колени, отчаянно всплеснув руками:
– Прости меня, Аня, прости! Не уберегла я его. Не уберегла-а!
Если бы Владимир погиб здесь, на глазах, то – кто знает! – может быть, мертвая похоронная тишина не вцепилась бы в старый смоленский дом с такой затяжной силой. С ним бы простились, его бы оплакали, отпели, откричали, опустили бы в землю – и проснулись бы на другой день хоть и в тоске и печали, но встав на иной путь, и жизнь постепенно, с каждым часом возвращалась бы в сердце, вытесняя заглянувшую туда смерть. Но с ним не простились, его не оплакали, не отпели; он оставался как бы живым для всех и в то же время уже не живым, и поэтому каждый вынужден был долго и мучительно хоронить его в одиночку. Каждый сам оплакивал его, сам клал в гроб, сам опускал в могилу, сам рвал живого брата из своего сердца, рвал с одинокими слезами, со своей болью и собственной тоской. Умерев вдали от дома, Владимир умирал сейчас в каждом сердце в отдельности.
Теперь они подолгу не расходились по комнатам, сидели в гостиной или у тети, свалившейся после первого энергичного выплеска. Сидели молча, изредка перебрасываясь незначащими фразами; каждый думал о Владимире, но никто не решался о нем говорить. Они просто сообща молчали об одном, и это очень дружное, очень согласное молчание было сейчас важнее разговоров: они словно взаимно питали друг друга силами, столь необходимыми им в эти дни.
– А батюшка ничего не знает, – вздыхала Варя.
– И никто не знает, кроме нас, – говорила Маша. – Ни Вася, ни Федя, ни Гавриил. Никто.
– Надо сначала поехать в Крымскую, – осторожно добавлял Иван.
– Да, надо поехать в Крымскую, – эхом откликалась Варя.
И они опять надолго замолкали. Они понимали, что, перед тем как ехать к отцу, необходимо узнать как можно больше, необходимо ответить на все вопросы, надо быть готовым все рассказать, чтобы избавить его от того неведения, которое так болезненно переживалось ими. Но, бесконечно начиная разговоры о поездке в Крымскую, они тут же бросали их, не делая никаких выводов. Они еще не были готовы к этому, они еще боялись расстаться друг с другом и терпеливо ждали, когда утихнет первая боль, уйдет растерянность и настанет время действий.
Они сидели за утренним чаем, теперь настолько тихим, что даже дети старались без стука ставить чашки, когда вошла растерянная Дуняша:
– Там господин с барышней. И вещи при них.
За столом переглянулись и замерли. Иван вскочил:
– Военный?
– Нет, в цивильном они. И вроде нерусский. А барышня как есть русская.
– Проси! – И добавил, когда Дуняша вышла: – Это из полка. Вот увидите, из полка.
Вошли девушка в пелерине и стройный, небольшого роста молодой человек, прижимавший к груди шляпу. Следом кучер нес два баула, картонки, шинель и кавалерийский клинок.
– Разрешите представиться, – с акцентом сказал молодой человек. – Автандил Чекаидзе. Разрешите также представить мадемуазель Ковалевскую Таисию Леонтьевну.
Но они уже ничего не слышали и даже не смотрели на вошедших. Они видели сейчас шинель Владимира, лежавшую поверх баулов, и такую знакомую саблю.
В эту ночь сестры ночевали вместе: Маша уступила свою комнату Тае. Было уже далеко за полночь, а Варя, так и не раздевшись, все ходила и ходила по комнате, то принимаясь беззвучно плакать, то вдруг гневно сверкая сухими глазами. Маша в ночной кофте сидела на кушетке, той самой, на которой всегда спала Варя, когда мама приезжала в Смоленск.
– Завтра же она уедет отсюда. – У Вари как раз был приступ ненависти. – Зачем она вообще приехала к нам, зачем, объясни мне, пожалуйста? Какая наглость! И какая жестокость: приехать к родным и заявить, что Володя стрелялся из-за нее! Нет, вон! Вон, вон, на все четыре стороны! Немедленно!
– Ты несправедлива, Варя, – задумчиво сказала Маша. – Боюсь, что ты ослеплена гневом и поэтому очень несправедлива.
– Несправедлива? Из-за этой полковой дряни погиб мой брат – и я же несправедлива?
– Да, ты несправедлива, – упрямо повторила Маша. – Жаль, что здесь нет Васи: он бы тебе все объяснил – и тебе бы стало стыдно.
– Володи нет, Володи!.. – Варя опять начала плакать, ломая руки. – Какая холодная, какая бесчеловечная жестокость! Убить юношу… Нет, я не понимаю, я никогда не примирюсь с этим! А она, она уедет завтра же. Уедет!
– Она очень страдает, – тихо, словно самой себе, сказала Маша.
– Кто страдает? Эта девица страдает? – Варя сразу перестала плакать. – Это я страдаю, я, понятно? Я страдаю, а не она!
– Да, ты страдаешь. Одна, но зато за всех нас.
