– Веди батарею. Накормишь, уложишь, дождешься, доложишь.
– Слушаюсь!
– Исполняй.
– Батарея, слушай команду! – басом прокричал рослый унтер. – На квартеры шагом…
Фырканье лошадей, грохот ошинованных колес, скрип осей и тяжкое засасывающее чавканье невылазных грязей Кишинева замирали вдали. Оба офицера стояли на обочине, прижавшись спинами к палисаднику.
– Ну и что прикажете объяснять? – спросил Тюрберт. – Почему я топчу грязи Кишинева, а не паркет петербургских гостиных, что делает сейчас вся гвардия? Ответ прост: числюсь в приятелях у одной особы, а ее принесло сюда за крестами.
– Я узнал вашего унтер-офицера, Тюрберт, – перебил Брянов. – Кажется, его фамилия Гусев? Значит, вы вывели своих людей из Сербии?
– Конечно вывел. – Подпоручик недоуменно пожал плечами. – Странно было бы, если бы не вывел. Я не бросаю боевых товарищей на произвол судьбы.
– А я не вывел, – с горечью сказал капитан. – Мой батальон разбежался, а рота Олексина приказала долго жить.
– Да, я слышал, будто поручик в плену?
– Был, – пояснил Брянов. – Был, а потом куда-то делся. Его не оказалось в числе пленных, я специально наводил справки. А это значит, что он погиб.
– Жаль Олексина, – вздохнул Тюрберт. – Знаете, Брянов, у нас с ним были сложные отношения. И вот он погиб, а я в мае женюсь. Я уже получил все разрешения, в мае возьму двухнедельный отпуск, обвенчаюсь – и назад. Вот как все смешно получилось… – Подпоручик еще раз глубоко вздохнул и сокрушенно покачал головой. – Он победил, и я на весь мир готов признать, что по сравнению с ним я трус. Трус, заявляю об этом официально.
– Оставьте вы мальчишничать, Тюрберт, – поморщился Брянов. – Нужны не признания, а объяснения, почему вы предали моих людей.
– Я? Предал?.. – Тюрберт помолчал, точно осознавая сказанное. Добавил уже иным – официальным, холодным, оскорбительным тоном: – За такие слова в гвардии бьют по сопатке, капитан. Из уважения к вашему волонтерскому прошлому без битья прошу к барьеру.
– Сначала потрудитесь объяснить.
– Но не здесь же! Не на улице!
– А где? – Брянов зябко поежился в намокшей шинели. – Я стою в переполненном доме.
– Пошли ко мне, – проворчал Тюрберт, подумав. – Тут, кстати, недалеко.
И, сунув руки в карманы плаща, широко зашагал прямо по лужам, мало заботясь, отстает капитан или поспевает следом.
Подпоручик нанимал комнатку в чистенькой мазанке. Расторопный денщик тут же раздул складной походный самовар, поставил на стол заварной чайник английского металла, холщовый мешочек с колотым сахаром, ломти белого рассыпчатого хлеба, масло, колбасу, банку сардин и дульчесы – местные сладости, вываренные в меду и сахарном сиропе. Пока он неслышно двигался из кухни в комнату и обратно, изредка тихо переговариваясь с хозяйкой, офицеры молчали. Брянов делал вид, что просматривает старые газеты, а Тюрберт хмурился. Когда все было накрыто и кипящий самовар запел в центре стола, подпоручик молча указал на дверь, и денщик беззвучно исчез.
– Рому хотите?
– Нет. – Капитан сел к столу, не ожидая приглашения. – Вот чаю – с удовольствием.
– Какая-то чепуха, – сказал Тюрберт, наливая капитану чай, а себе ром в одинаковые граненые стаканы. – Вы в чем-то обвиняете меня, не зная, что, как и почему… Интересно, мы когда-нибудь поумнеем?
– Почему вы не поддержали огнем Олексина, Тюрберт? У него был шанс пробиться, если бы вы прикрыли его отход. Опять пожалели снарядов?
– А откуда мне было знать, куда вы запихали Олексина? – огрызнулся подпоручик. – Ко мне пришел какой-то недотепа и потребовал, чтобы я послал с ним своих артиллеристов. Я послал подальше его самого, утром, когда турки поперли на штурм, открыл пальбу, но от вас заявился очередной недотепа и сказал, что вы отходите и мне не стоит даром тратить порох.
– Какой второй посыльный? – поразился капитан. – Значит, был второй посыльный, говорите?
– А вы не помните?!
– А я не знаю! Меня вызвал к себе Черняев, а батальоном временно командовал штабс-капитан Истомин.
Брянов замолчал, только сейчас поняв, в какое положение тогда попала рота Олексина. Тюрберт тоже молчал, хмуро прихлебывая ром.
– Понятно, – проворчал он. – Дай мне Бог встретить Истомина, уж я вытрясу из него объяснение, почему он бросил Олексина. А я своих не бросаю, Брянов, и не выношу, когда меня в этом подозревают. В последний раз спрашиваю, налить вам рому?
– Нет.
– Ну и черт с вами, хлебайте чай. Жаль Олексина, ей-богу, жаль. Вы в каком полку?
– Я в резерве. – Брянов помолчал. – От меня ждут, когда я подам рапорт об отставке. Я вернулся в Россию не только с Таковским крестом, но и с вот таким перечнем грехов: зачем дружил с болгарами, зачем гнал в шею русских пьяниц-патриотов, зачем то, зачем это. Я стал неугоден, но рапорт я все-таки не подам: на моем иждивении сестра, и у меня нет иных доходов, кроме офицерского жалованья.
– А что же вы получаете, числясь в резерве?
– Ничего, но есть надежда, и под эту надежду я делаю долги. Может быть, и у вас к утру попрошу что-нибудь взаймы.
– Я не дам, – отрезал подпоручик. – Долги разрушают дружбу. Лучше я попытаюсь достать вам место, Брянов.
