– Нет, нужно, нужно, – упрямо повторил Федор. – Я сам себя понял и сам себя осудил за… за многое, очень многое, поверьте. Человек должен быть гордым от осознания самого себя, иначе он не человек, а полчеловека. Руки, ноги, сила, разум, а все – без руля и без ветрил, все – без цели и смысла. Из такого что угодно сотворить можно: убийцей сделать, насильником, клятвопреступником, подлецом – что надобно, то он и сделает, потому что себя не ощущает более, только на то и способен, что чужую волю исполнять. А я не могу таким быть, не могу, не желаю! Я лучше пулю себе в лоб, чем так-то!..
Федор всегда говорил красно, но сейчас в его словах звучала искренность, и Тая сразу поверила ему. Протянула руку через стол, коснулась рукава его тужурки и тотчас же отдернула пальцы, словно от горячего.
– Господь с вами, Федор Иванович.
– Господь с теми, кто верует, – сказал Федор, нахмурившись и убрав руки со стола. – Вот и я хочу уверовать. Снова в себя уверовать, сильным себя ощутить, сильным и гордым, иначе… – Он помолчал, закурил, вновь прямо посмотрел в ее глаза. – Я испытать себя должен, Тая. Испытать на деле простом и благородном, вот что я понял. Коли выдержу – снова человеком стану, а уж коли и там сподличаю, смалодушничаю, струшу – тогда все, конец мне тогда. Тогда крест на мне ставьте.
Он замолчал, разглядывая папиросу. А Тая из всех его слов выделила последние, прозвучавшие для нее особенно, как обещание, как мостик на будущее, как «ждите меня». И опять со страхом ощутила, как тревожно забилось сердце.
– Такое дело есть: война вот-вот начаться должна, – продолжал он, снова посмотрев на нее. – За чужую свободу идем воевать, что может быть благороднее?
Он увлеченно говорил о войне, о великой исторической миссии России, о спасении самих себя в борьбе за чужую свободу, но Тая уже не слушала. Она поняла вдруг, что не хочет с ним расставаться, что боится его ухода, потому что он уже никогда более не вернется к ней, и сейчас боролась с этим чувством, глушила его, убеждая себя, что это единственный выход, но выход – для него.
– Я встретила сегодня капитана Гедулянова, – сказала она. – Испугалась почему-то, убежала. Но я найду его.
– Тая, – он улыбнулся ей тепло и благодарно, – вы чудесная, чудесная, только я капризный. Знаете, к кому я мечтаю попасть под начало? К Скобелеву. Уж он-то меня не пощадит, потому что себя щадить не умеет, а с ним рядом и я, глядишь, воскресну. Еще, может, и крест заслужу, чем черт не шутит!
Каждый день Тая бегала в поисках работы, но без рекомендаций ее нигде не брали, а деньги таяли. Прежде она беспокоилась, как прокормит Федора, когда они кончатся, но теперь уж и не думала об этом. Федор уходил, уходил навсегда, а о себе беспокоиться было и непривычно и бессмысленно. Все думы ее были сейчас только о нем: как он убережется там от пуль и сабель, от простуд и болезней.
– Прощения просим, барышня.
Тая остановилась, точно очнувшись. Бежала, привычно никого не замечая, и вдруг услышала почтительное обращение и увидела немолодого уже унтер-офицера с добрым улыбчивым лицом.
– Вы меня? Что вам угодно?
– Прощения просим, – повторил унтер. – Пожалуйте в экипаж.
Рядом оказалась извозчичья пролетка с поднятым верхом. Тая не успела даже испугаться, как унтер ловко подсадил ее на подножку. Она хотела рвануться, закричать, но тут из пролетки высунулась рука, втащила ее внутрь, и лошадь сразу взяла с места.
– Простите, что так пришлось, – хмуро сказал Гедулянов, по-прежнему крепко держа ее за руку. – А то все бегаете от меня как от зачумленного.
– Петр Игнатьич! – Тая задохнулась в слезах. – Боже мой, Петр Игнатьич, боже мой, какое счастье, что это вы. Я ведь со стыда тогда удрала от вас, только со стыда.
– Ну успокойся, успокойся. – Гедулянов совсем как в детстве, в Крымской, обнял ее за плечи. – Такая большая девочка – и ревешь. Совестно реветь-то, солдатская ведь дочь.
Остановились возле духана. Хозяин проводил за перегородку, принес зелень, сыр, кувшин вина. Ушел жарить цыплят, они остались одни, и Тая, тихо всхлипывая, рассказала почти все. Утаила лишь причины бегства Федора в Тифлис да их отношения.
– Он к Скобелеву мечтает попасть.
– Ешь, – сказал Гедулянов, размышляя. – Может, в Крымскую тебя отправить?
Тая отчаянно затрясла головой.
– Не хочешь, значит, к матери, – спокойно отметил он. – Что ж, понимаю, там сейчас бабы одни остались. Так трепать начнут, что и света невзвидишь. В Москву, может, вернешься?
Тая не успела ответить: духанщик принес цыплят. Пока он ставил их на стол, резал и красочно расхваливал, и Тая, и Гедулянов молчали. Капитан пил вино, а Тая, рассеянно отщипывая лаваш, напряженно думала. Черные бровки ее смешно ерзали при этом, и Гедулянов, чуть улыбаясь, любовался ею. Наконец разговорчивый духанщик ушел.
– Ну, надумала?
– Я с вами хочу, – не поднимая глаз, призналась она.
– Как так с нами? – опешил капитан. – С кем это с нами и куда с нами?
