– Трус, – с презрением сказал Гедулянов. – Нашкодил и в штаны наложил со страху? Жаль, не на меня ты нарвался и не на Ростома: гнил бы в земле сейчас, подлая душа. Мальчика убил, Тае жизнь испортил и опять о себе думаешь, о себе трясешься? Так не дам я тебе покоя, слышишь? У казаков спрятаться хочешь? Не выйдет, меня все казаки на линии знают. Все, вырос я здесь! И всем расскажу, что ты есть и где прячешься, всем – и Тае прежде всего. Пусть она в глаза твои посмотрит. Вот и живи теперь в страхе Господнем, крыса!
И вышел из номера, остервенело хлопнув дверью.
Героя из Федора не вышло; у него хватило мужества осознать это, но к мучительному чувству стыда и острого недовольства собой примешивалось обидное ощущение, что его пожалели поспешно и умилительно. Не найдя в себе сил отвергнуть эту жалость сразу, утром сказал, пряча глаза:
– Я недостоин вас, Тая. Не достоин ни вашей жалости, ни тем паче вашей любви. Вероятно, я тряпка, но я не подлец. То, что произошло между нами, налагает на меня обязательства, и я, поверьте…
– Никаких обязательств, – тихо сказала Тая. – И не надо об этом, пожалуйста, не надо.
Она с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться, не закричать. Федор не только не смог простить ей истории с Геллером, он не смог и понять того, почему она первой сделала шаг навстречу ему. Так она думала, из последних сил стараясь не показывать, какую боль испытывает при этих мыслях.
– Но я… я не могу уйти. – Федор растерянно развел руками. – Некуда мне уходить.
– И не надо, не беспокойтесь, пожалуйста, – торопливо говорила Тая: ей хотелось убежать, исчезнуть, только бы не быть с ним рядом. – Я умею шить, мы прекрасно обойдемся…
И сразу ушла. Ходила весь день по улицам, никого не видя и ничего не слыша. Но вечером принесла купленное в лавке одеяло.
– Все-таки вам будет теплее.
И опять допоздна сидела у хозяйки. Федор проспал ночь на полу, завернувшись в одеяло, и на следующее утро им стало как-то проще. Правда, они еще избегали глядеть друг на друга, да и разговор вязался плохо, но все же вместе напились чаю, и Тая вновь поспешно ушла.
– Так это не может продолжаться, – сказал Федор за ужином. – Нет, нет, Тая, не спорьте, я все время думаю об этом. Вы чудная, благородная, а я… – он помолчал, – в нахлебниках?
– Ну что вы, Федор Иванович. – Тае стало легче, что он заговорил, но тема разговора ей не нравилась. – Деньги пока есть, а скоро я куда-нибудь устроюсь, и вообще пустяки какие.
– Нет, это не пустяки, – вздохнул он. – Я не о деньгах же, я… Я о себе говорю, уж извините, но о себе. Даже если вы наследство завтра получите, я же не могу при вас в приживалках, ведь правда? И жить нам вместе не следует, это мучительно, двусмысленно как-то.
Он опять касался этой темы, опять обижал, напоминая. Тая понимала, что он не стремится обижать, что просто ищет выход, но ей стало больно.
– В Тифлисе служит господин Чекаидзе, он был секундантом на дуэли, – сухо сказала она. – Если угодно, я разыщу его.
– А я расскажу ему всю подноготную? – Федор резко отодвинул стул, отошел к окну и закурил. – Извините, я понимаю, вы хотели как лучше, но… Как лучше не получается, Тая. Не получается, заколдованный круг!
На этом тогда и кончился разговор. Возобновился он через двое суток, когда оба достаточно успокоились, притерпелись к своему странному положению и уже начали оберегать друг друга от воспоминаний.
– Я много думал, Тая, – сказал Федор, впервые открыто посмотрев ей в глаза. – Знаете, ничто так не обостряет мысли, как одиночество: в поисках собеседника начинаешь выворачивать себя и в конце концов докапываешься до первопричины. До того червячка, который гложет изнутри.
Тая выдержала его взгляд, с ужасом чувствуя, что начинает краснеть и – это было самое страшное! – радоваться. А ей нельзя было ни краснеть, ни тем более испытывать радость от его наконец-таки просветленного взгляда; она с отчаянием подумала, как это скверно, и поэтому почти не расслышала, что он говорил.
– Знаете, кажется, я нашла работу, – невпопад сказала она первое, что пришло в голову. – Очень приличная хозяйка, она обещала…
– Это хорошо. – Федор неуверенно улыбнулся, заставляя себя смотреть в темные, очень напряженные глаза так, как смотрел в Москве. – Дело ведь не в куске хлеба, Тая, дело в том, чтобы человека в себе ощущать, правда? А я потерял в себе человека, потерял, в подлеца оборотился, и в подлеца-то трусливенького. Нет, нет, не перебивайте меня, мне нужно все вам сказать, все как на духу, наизнанку вывернуться.
– Ох, Федор Иванович, – несогласно вздохнула она.
