Он был старше других офицеров, картам и выпивкам предпочитал книги, за что к нему относились с изрядной долей иронии. В отличие от него собравшиеся у Тюрберта полковые приятели воспринимали дорожные неудобства как развлечение.
– Очень приятно спать, господа, – разглагольствовал розовощекий прапорщик. – При толчках отсеиваются всякие волнующие сновидения.
– Если бы нам грозила только скорость, я бы приветствовал век грядущий, – сказал черноусый майор с длинными восточными глазами. – Но я боюсь, что ученые бестии в конце концов низведут наше искусство до ремесла. И для того чтобы, скажем, попасть с первого выстрела в гарцующего на коне вражеского полководца, понадобится посмотреть в какую-нибудь хитрую зрительную трубку. И любой безграмотный остолоп будет стрелять нисколько не хуже выпускника академии. Как, Тюрберт, вы согласны жить в таком веке?
– Я встречу этот век в возрасте пятидесяти двух лет, – сказал Тюрберт, аккуратно подпиливая ногти. – К тому времени я, безусловно, буду счастливым мужем и отцом трех… нет, маловато – пяти детей и, конечно же, генералом. – Он полюбовался ногтями и спрятал пилочку в футляр. – Думается мне, что майор спутал искусство артиллерийского офицера с искусством артиллерийского наводчика. Наводчик целится и стреляет, а офицер указывает, куда целиться и когда стрелять. Поэтому офицерское искусство бессмертно: оно не зависит ни от каких ученых трубок. Оно основано не на механике, а на долге и чести.
– Эка хватили! – Капитан Юматов с усмешкой покачал головой. – Это все буквально понятые философии, материи и иллюзии, господа бомбардиры. Уж ежели додумаются до трубок, о которых говорит майор, так додумаются и до ваших донкихотских представлений о чести.
– Как это вы себе мыслите? – спросил Тюрберт. – С помощью клистира для мозгов или еще как?
– Клистир для мозгов будет наверняка, – улыбнулся майор. – Тут, Тюрберт, вы заглянули в корень.
– Дальность стрельбы, – подняв палец, важно сказал капитан. – Дальность стрельбы – вот в чем вся штука.
– Что дальность стрельбы? – не понял прапорщик. – Вы говорите загадками.
– А то, вьюнош, что эта самая дальность перевернет все наши морали вверх тормашками. Вот сделает господин Крупп пушку длиной с версту и доведет ее дальность до того, что из Берлина можно будет стрелять по Петербургу. Ну и при чем тут тогда ваша честь, долг, мораль, жалость и прочая ахинея? Когда наводчик не видит, где рвется его снаряд, он, господа бомбардиры, свободен от всех грехов разом. Коль не видишь и не слышишь, так и не разумеешь, – вот каков результат. Ба-бах – и полтысячи душ разнесло по вселенной, так и в реляциях писать станут, то-то радость читающей публике. А каких именно душ – детских или женских – пушке все равно.
– Страшная картина, – усмехнулся Тюрберт.
– Но правдивая, – сказал майор. – В самом деле, что можно противопоставить желанию господ стратегов выигрывать войны любой ценой?
– Честь, – упрямо тряхнул головой подпоручик. – Если люди не растеряют ее, так и Крупп такой пушки не сделает. И никто не сделает, если сохранится понятие чести и благородства. Однако если допустить, что тезис отцов иезуитов «цель оправдывает средства» восторжествует в каждодневной жизни, я ни за что уже не поручусь.
– Ага, – сказал Юматов, – все же допускаете это через «однако». Значит, и ваша душа смущена, Тюрберт, смущена духом практическим, коим, как сквозняком, из всех щелей несет. Чувствуете этот ветер, господа бомбардиры? Это ветер века грядущего: отдайте ему честь и… и сдайте ему сабли.
– Это почему же, позвольте? – обиделся вдруг прапорщик. – Это я не понимаю. Почему мы должны сдать сабли?
– Потому что капитан Юматов опять всю ночь просидел над Спенсером, Шопенгауэром или еще над каким-либо очередным заумным немцем, – сказал Тюрберт. – И это вместо того, чтобы безмятежно играть в винт.
– Кстати, насчет винтика, – оживился майор. – Может…
Открылась дверь, и в купе заглянула усатая, красная то ли от ветра, то ли от усердия физиономия унтер-офицера Гусева.
– Виноват, ваши благородия, – сдерживая дыхание, сказал он. – Водички не найдется?
– Ты откуда взялся, Гусев? – удивился Тюрберт.
– Так из вагона своего, ваше благородие. Сперва по крыше, потом, стало быть, по платформе, потом обратно по крыше, а там и к вам. Мне бы водички.
– Пить захотелось? – строго спросил капитан. – А ну дыхни!
– Да не извольте думать, тверезый я, – сказал Гусев с досадой. – Мне бы ведра два.
– Ого! – сказал прапорщик. – А мы всю в самовар вылили.
– Что случилось, Гусев? – спросил Тюрберт.
– Да так… – Гусев замялся. – Сами справимся, водичка была бы.
– Говори, в чем дело.
– Да ящик зарядный горит на платформе, – с большой неохотой сообщил унтер. – Да вы не беспокойтесь, ваше благородие, там уж расчет тушит.
– Ящик? – Подпоручик вскочил. – Пять пудов снарядов, соображаешь? Если рванет, эшелону конец, балда стоеросовая. Веди!
