— Вторые номера, готовность! — раздавался над траншеями голос Клейна, его самого видно не было, — Запасные патронные ящики на изготовку! Внимание на одиннадцать часов. Шперлинг, на тебе носовой. Риттер, помогаешь ему. Короткими, отсекающими, понял? И бейте по моторам. Штейн, не ерзай. Сами придут. Тиммерман… ладно, сам знаешь. А ну-ка всыпем этим французским шлюхам больше, чем гулящая баба в воскресный день с ярмарки утаскивает!
Большой нескладный Тиммерман тоже был здесь — укрывшись за бруствером, нацеливал в небо ствол своей «Ирмы». У его пулемета не было воздушного прицела, но чудовищная сила в сочетании с верным глазом и пристрелянным стволом позволяли обходиться и без него.
— Не выдержали, значит, — Карл-Йохан, оказавшийся неподалеку, резким движением загнал в винтовку поблескивающую маслом обойму. Винтовка издала короткий лязгающий звук, отозвавшийся приятным звоном в ушах, — Ну ничего, сейчас мы накормим французов крупповской кашей… Второе и третье отделения готовы, господин унтер! Четвертое поднимается по тревоге.
— Хорошо, — Дирк присел возле своего заместителя, принял от Шеффера собственную винтовку, показавшуюся неудобной и длинной, — Может, и не на нас идут. Пролетят дальше…
Хаас остался где-то возле штабного блиндажа, и Дирк пожалел, что не прихватил люфтмейстера с собой. Его помощь в таких делах была неоценима. То, что в момент воздушной тревоги он оказался в расположении второго взвода, можно было считать удачным знаком судьбы.
— Может, пролетят, — согласился Карл-Йохан, — Небо мутное, как вчерашнее баварское пиво со сливками. Не исключено, они сами заблудились. Попробуй разбери, где выныривать… Должно быть, собирались пройтись по двести четырнадцатому, но не рассчитали, и их занесло к нам.
— Или они собирались по тылам… Дьявол, где Хаас?
Шеффер ужом метнулся в ход сообщения, массивный доспех, казалось, ничуть не мешал ему. Через две или три минуты он уже вернулся, волоча за собой люфтмейстера. В обычной ситуации тот, конечно, не позволил бы так обращаться с собой какому-то мертвецу, но сейчас, пребывая в полу-трансе, Хаас слабо ориентировался в окружающей действительности.
— Курс, высота! — Дирк похлопал его по обмякшему плечу, привлекая внимание, — Лейтенант, нам надо знать, откуда их ждать. До того, как они превратят тут все в горящую мусорную свалку.
— Шестеро… Кажется, бипланы. Характерное закручивание набегающих потоков… Идут сомкнутым строем.
— Что за машины? — нетерпеливо спросил Дирк, — «Ньюпоры»?
— Нет… Двигатели сильнее. Обжигают, как угли в жаровне… Около двухсот лошадиных сил, судя по гулу.
— «Сопвич»?[89] — нахмурился Карл-Йохан, — Было бы скверно.
Английские «Сопвичи», которые иногда доставались французским частям во Фландрии, были редкими и оттого еще более нелюбимыми гостями. Отвратительно проворные, стремительные, как морские чайки, они были способны вымести все живое, что имело неосторожность высунуться из земли, с той же легкостью, с какой метла выметает насекомых с садовой дорожки.
— Нет, — отозвался люфтмейстер, поколебавшись, лицо немного прояснилось и стало более осмысленным, — У «Сопвичей» стоят девятицилиндровые «Бентли». А здесь что-то потяжелее. Десять… Двенадцать цилиндров. Кажется, это двигатели «Рено». Точно, узнаю характерный перестук… У первого немного барахлит зажигание, но еще неизношенные… Свежие, только с завода.
Но Дирк уже не слушал.
— Бомбардировщики! — закричал он Клейну, ворочающемуся за пулеметом, — Шесть «Брегетов»![90]
Командир пулеметного отделения отозвался пространным ругательством, которое вмещало в себе не меньше двух дюжин слов и полностью описывало взаимоотношение между ним и французскими аэропланами.
— Спускаются! — торопливо выкрикнул Хаас, — Один и три!
— К бою! — коротко приказал Дирк.
Пулеметчики припали к своим машинам, еще холодным и кажущимся сонными. Десятки внимательных глаз уставились в небо, пытаясь нащупать то, что скрывали в себе густые серые облака. Дирк и сам вглядывался туда, так пристально, что начало покалывать в глазах. Ему даже показалось, что он различает отзвук моторов — что-то вроде очень тонкого, на грани слышимости, комариного писка. Писк, казалось, то пропадает, то возобновляется. Может, порывы ветра скрадывали звук, а может этот писк был попросту игрой воображения.
Над траншеями установилась полная тишина, тяжелая и неуютная. Ни перекликающихся голосов, ни скрипа щеток, ни смеха, ни металлического лязга оружия — все звуки, составлявшие прежде атмосферу взвода, пропали, растворились в наступившей тишине. И даже ветер старался дуть едва слышно, пока вовсе не смолк. И единственным звуком в мире остался тонкий, то пропадающий, то вновь появляющийся комариный писк…
Первым их заметил Штейн, в очередной раз подтвердив почетное звание зоркого наблюдателя.
— Заходят! — крикнул он, от неожиданности едва не смяв ящик с патронами, его мальчишеский голос зазвенел, как тревожный колокол, — Первая тройка пошла! Одиннадцать часов!
