– Николай Викентьевич, на самом-то деле никакого секрета здесь нет. На самом-то деле есть две причины, почему я оказался в Череповце. Сказать? – Дождавшись, пока Лентовский кивнет, я принялся за рассказ: – До моего батюшки дошли слухи, что среди моего окружения имеются если не революционеры, то люди радикально настроенные. И он решил, что следует убрать меня куда-то подальше. В том смысле – что от греха подальше, пока я и на самом деле не измазался и не стал каким-нибудь анархистом или большевиком.
– Простите, кем? – не понял Николай Викентьевич. – Что за большевики такие?
Ну вот, что я такое ляпнул! Об анархистах-то известно, а какие могут быть большевики? Скорее всего, еще и о социал-демократах никто не знает, да и имеются ли они в России?
– Оговорился, – поспешно ответил я. – Хотел сказать большаки, а вышло большевики. А большаками у нас называли тех, кто в народ собрался идти. Мы смеялись – дескать, чтобы донести до крестьян правду, нужно на большак выйти да орать громче.
– А, вот оно как, – с облегчением выдохнул Лентовский. – А все-таки у вашего батюшки имелись основания подозревать вас в причастности к революционерам?
Хороший вопрос. А черт его знает. Но не станешь же отвечать именно так. Попробую выкрутиться.
– Вот честное слово – не знаю. Вполне возможно, что я и читал какие-то антиправительственные прокламации, вел беседы, но, честное слово, не воспринял все это всерьез. Или это просто все как-то прошло мимо меня. Я искренне считаю, что цареубийство – это уже само по себе страшное преступление. А те горячие головы, что призывают народ к топору, не понимают, что гражданская война – самое страшное, что может произойти со страной.
Скорее всего, это говорил именно Иван Чернавский, сидевший во мне, а не я сам. Ведь я-то был убежден, что Октябрьская революция была неизбежна и необходима. Да что там – я и сейчас так считаю. Но разглагольствовать о судьбе страны, о социальном перевороте – нелепо. Уж точно я не обращу действительного статского советника в коммунистическую веру.
– Знаете, я вам верю, – кивнул Лентовский. – А ваш отец, скорее всего, что-то услышал, получил какую-то информацию и очень испугался за вас. Возможно, он это сделал напрасно, но отец – это отец. Отцам свойственно переживать за своих детей. У меня у самого есть дети от первого брака, я за них очень переживаю. Возможно, вы уже слышали, что у Череповца есть основание для грусти. Один из наших воспитанников стал цареубийцей.
Я кивнул. Слышал я о Николае Рысакове – бомбисте, участнике покушения на Александра Освободителя. А вчера, когда гулял по городу, специально пошел смотреть на здешнее реальное училище, в котором учился цареубийца.
Посмотрев на грязно-синие стены здания, только вздохнул, вспоминая исторические параллели. В 1591 году, после смерти царевича Дмитрия, в Угличе наказали колокол за то, что тот ударил в набат, созывая народ к восстанию. У несчастного колокола вырвали язык, оторвали ухо, его пороли плетьми и отправили в ссылку в Тобольск.
В Череповце же в 1881 году было наказано реальное училище. Понятно, что наказание – это символ, но все-таки выглядело это странно. Да и нынешние реалисты не виноваты, что им приходится учиться в таком страшном здании.
– Да, вы сказали, что имеется еще одна причина, – сказал Лентовский.
– Причина? – не понял я.
– Вы сказали, что имеются две причины, отчего вы бросили университет и оказались у нас, – пояснил председатель суда.
– Ах, да, – спохватился я. – А вторая причина еще более грустная. Революционных взглядов у меня нет и никогда не будет. А вот с учебой – здесь хуже. Я отучился три года на физико-математическом факультете и осознал, что на самом-то деле я терпеть не могу ни алгебру, ни геометрию. Вернее, это я осознал еще в гимназии, но математика мне почему-то давалась легко. Вот, скажем так, я и плыл по течению, но при этом мучился. Осознал, что меня больше интересует история, философия.
Вот здесь я наполовину говорил правду, наполовину врал. Математику я терпеть не мог со времен средней школы – правда. А то, что она легко мне давалась, – это ложь.
– То есть ваше пребывание у нас – выбор? Выбор, некая остановка.
– Или промежуточная станция, – хмыкнул я. – Возможность перевести дух, как следует все обдумать и решить, как мне жить дальше. А просто болтаться где-то в Европе, проматывать отцовские деньги – это и батюшке неприятно, да и мне скучно.
– А вот это уже совсем похоже на правду. Меня вы убедили. Сын влиятельных родителей, стоящий на распутье. Вполне-вполне. Значит, Иван Александрович, на вопросы «как?» и «что?» так и отвечайте – взяли паузу, чтобы обдумать свою будущую жизнь. Ну и карьеру естественно.
