– А ничего, – хмыкнул пристав. – Собрали тамошних крестьян, заставили дерево снова подкоренить, а труп, он под корнями словно жеваный стал, велели по-человечески похоронить, на кладбище. Мужиков бы по старому времени перепороть, чтобы дня два сесть не могли, а мы им по зубам дали и отпустили. Судебный следователь – тогда окружной суд в Устюжне был – даже дело открывать не стал. В суд тащить некого, зачем бумагу переводить?
– В России лесов хватает, бумаги много, – жизнерадостно сказал я. – Но коли дело открыто, станем работать.
– Так вы следователь, вам виднее, – дипломатично отозвался Ухтомский, давая понять, что и мне не стоит связываться с глухим делом.
– Антон Евлампиевич, как старый и мудрый, скажи-ка мне, молодому и глупому, – зачем мужики покойника на видном месте оставили?
– Думается, они так нарочно сделали, – высказал свое мнение пристав. – Был бы конокрад свой – из соседней деревни, а хоть из уезда, – они бы его так закопали, что и собаки б не сыскали. А здесь человек чужой, может, он не один был. Убили, да посередине деревни оставили, чтобы другим неповадно было – вот, мол, что будет.
Логично. Правильно мужики сделали, но самосуды у нас отменила еще «Русская правда».
В покойницкую съездил, посмотрел на убитого. Лучше бы ограничился заключением господина Федышинского о том, что смерть наступила в результате многочисленных травм и переломов. Заключение длинное, но если коротко: перебит позвоночник, сломаны ребра, руки и ноги.
Впечатление, что по парню проехал трактор. Лицо превращено в кровавое месиво. Где родинка? Нос курносый? Может, и был. Но волосы русые, рост… Два аршина с четвертью, это сколько? Похоже, что в мертвеце метр шестьдесят – метр шестьдесят пять. Будем считать, что совпадает. Надеюсь, бессонницей мучиться не стану.
К мертвому конокраду я теплых чувств не питал, мои собственные корни из будущего (кроме отца-офицера и деда строителя, все предки крестьяне) призывали отнестись к поступку мужиков с пониманием. И как историк помнил, что в деревне могли отнестись с сочувствием к грабителю, даже убийце, но конокрада живым не отпускали. Как рассуждало крестьянское общество? Грабитель грабит не от хорошей жизни, убийца – это плохо, но все бывает, а конокрад заведомо обрекает на нищету, а то и на смерть, семью, а то и не одну. Хуже конокрада лишь поджигатель.
Свои крестьянские корни и прежнюю профессию лучше не вспоминать. Здесь я судебный следователь, поэтому стану докапываться до истины. Не дело, если народ примется подменять собой государство. За это нужно наказывать, не за убийство.
