Мой приятель, пристав Ухтомский, согласен, что судебного следователя нужно было сразу вызывать на место происшествия, но по части задержания зачинщиков пожимает плечами.
– Иван Александрович, кого задерживать? – хмыкнул старый служака. – В Бороке двенадцать мужиков, все виновными себя признают. И что, всю деревню в каталажку сажать?
Я только покрутил головой, ткнув пальцем в рапорт:
– Вот что пишут Егорушкин и Смирнов: «Неизвестный конокрад ночью проник в конюшню, залаяла одна собака, у конюшни отозвалась другая, потом все собаки залаяли. Прибежал хозяин, следом за ним остальные мужики. Били все вместе, чем попало…». Антон Евлампиевич, – посмотрел я на пристава, – сколько в Бороке лошадей?
– Да кто его знает, – хмыкнул Ухтомский. Повернувшись к городовому, спросил: – Егорушкин, сколько коней?
Фрол Егорушкин, сдвинув фуражку, раздумчиво почесал затылок, потом сказал:
– Не то два, не то три. – Еще немного повспоминав, радостно выдал: – Нет, всего две лошади. Когда мы мертвеца вывозили, мужики спорили, кому везти – Федору Сизневу или Гавриле Парамонову. Остальные все безлошадные.
– Антон Евлампиевич, у нас имеются двое подозреваемых, – сказал я. – Владельцы лошадей – один Сизнев, второй Парамонов. Вот их и нужно было в участок доставлять.
– Так кто ж его знал-то? – смущенно ответил Егорушкин.
Я только вздохнул и опять ткнул перстом в исписанную бумагу.
– Так сами пишете: «Злоумышленник проник в конюшню, хозяин выскочил…». Чей хозяин-то выскочил?
– Хозяин лошади, – кивнул Егорушкин.
– Ежели в деревне всего две лошади, значит, и хозяев конюшен всего два. Тут и думать не надо – один из лошадных крестьян зачинщик. И вся наша задача выяснить – кто именно.
– Егорушкин, ты ступай, – выпроводил подчиненного пристав. Дождавшись, пока закроется дверь, проникновенно сказал: – Иван Александрович, ну не всем же быть таким умным, как вы. Если по существу разбирать, то к парням у вас претензий не должно быть. Свое дело сделали. Известие о трупе проверили, тело доставили, крестьян опросили. А дальше ваша работа. Мы, сам знаешь, всегда поможем.
– Претензий у меня, конечно же, нет, – фыркнул я и поинтересовался: – Пальчики загибать, сколько претензий? – Я продемонстрировал ладонь, принявшись загибать пальцы. – Первый пальчик пошел – меня не вызвали, место преступления не осмотрено, да и неизвестно оно теперь. Конюшни бы посмотрели, кровь отыскали. Второй пальчик – зачинщиков преступления, хотя они известны городовым, сразу ко мне не доставили, теперь мужики станут думать, чего им врать. Если их вовремя допросить – они бы и раскололись, теперь сговорятся. Придумают линию поведения. Третий пальчик загнуть?
– Не надо, – нахмурился пристав. – Понимаю, что правы вы…
– И ладно, что понимаете, господин пристав, потому что я не придумал, к чему бы еще придраться.
Ухтомский захохотал, покачал головой:
– Жук ты, ваше благородие. Ох, ну и жук! Довел старика до сердечных колик.
– Городовым своим взбучку дайте, но особо не увлекайтесь, – попросил я. – Нам еще с ними работать, а Егорушкин со Смирновым мне живые нужны. Василию Яковлевичу сами докладывайте.
Ухтомский обрадовался. Одно дело, если следователь выскажет претензии исправнику, что полицейские плохо поработали, другое – если сам пристав. Тут они разберутся по-семейному. И за Егорушкина малость обидно. Его же прочат в сменщики, а тот лопухнулся. Но не все сразу. Впредь умнее станет.
– Господину исправнику обо всем доложу, – пообещал пристав и деловито спросил: – Этих, Сизнева с Парамоновым, в город везти?
– Пока не надо, – отмахнулся я. Какой смысл? Придется самому ехать в деревню. Там и допрошу. Вздохнул:
– Чувствую, поганое дело. Как говаривал мой коллега Литтенбрант: «Если виноваты все, значит, не виноват никто».
– Это точно, – согласился пристав. – А с Петром, то есть, с господином Литтенбрантом Петром Генриховичем, мы когда-то в конной страже вместе служили. И был у нас случай в селе Коротово, когда тамошние мужики конокрада не просто убили, а подкоренили.
– Подкоренили – это как? – не понял я.
– Да очень просто, – охотно пояснил пристав. – Если конокрада ловят, его не бьют, только связывают. Выбирают старое дерево, подкапывают его с одной стороны, ваги вставляют. Видели когда-нибудь, как старые пеньки выкорчевывают?
– Представляю, – кивнул я.
Мы с отцом как-то выкорчевывали на даче старый пенек, замучились. Зато на собственном опыте получили представление о подсечно-огневом земледелии.
– А здесь не пенек, а целое дерево, – продолжил пристав. – Но его до конца не корчуют, а так, чтобы только корни с одной стороны поднять. Корни подняты – под ними яма. Конокрада туда посадят, а дерево на место поставят.
– Сурово, – оценил я жестокий нрав жителей села Коротово.
– Это точно, – согласился пристав. – В наших краях так панов польских казнили, которые в Смутное время народ грабить приходили. Потом кое-где конокрадов подобным образом стали наказывать. Бывало, что злодей под корнями несколько дней помирал. Стонал – на крик уже сил не было.
– И что с мужиками, из-за которых вы в Коротово ездили?
