— Эй, чему она так радуется? — спросил Бурматов, боязливо поглядывая на медведицу.
— Она радуется, видя меня, — охотно пояснил Халилов и развернулся, собираясь уходить, но Бурматов окликнул его.
— Ну, согласен, было дело, поиздевался я над тобой, каюсь! — кричал он, схватившись руками за жерди вольера. — Но я спас тебя от виселицы, выкрав из больницы! Я не замучил тебя до смерти и помог тебе добраться туда, куда ты просил! Я…
— Все твои добрые дела перекрывает одно плохое, — осклабился Сибагат Ибрагимович. — Ты издевался надо мной, причиняя адскую боль и муку, унижая моё достоинство. Ты…
— Я раскаиваюсь в содеянном, отпустите меня! — взмолился пленник. — Ну-у-у… для начала хотя бы из клетки?
— Хорошо, выпущу утром, если с Мадиной поладишь и жив останешься, — пообещал на прощание Халилов. — А сейчас не взыщи, кесарю кесарево…
У парадного входа в здание Общественного собрания стояли Матвей Берман, Азат Мавлюдов и ещё несколько товарищей.
— Ну вот мы и дождались наконец-то своего часа, товарищ Рахим, — сказал Матвей. — Прижучим теперь всех буржуев, эсеров и меньшевиков. Ушло их время, в небытиё кануло!
— Удержать бы только теперь эту «нашу» власть советскую, — соглашался с ним Азат. — У меньшевиков и эсеров сторонников немало. Как бы воевать с ними не пришлось…
— Даже не сомневайся, товарищ Рахим, — ответил Матвей чересчур уверенно. — Мы не на месяц пришли, а на века! И власть свою, народную, никогда больше из рук не выпустим!
Над городом сгущались сумерки — с трудом угадывались очертания ближайших домов. Но привыкшие к темноте глаза Азата без особого труда различали спешивших на собрание людей.
«Вот и всё, теперь не придётся больше прятаться и ходить по городу с оглядками, — думал он. — Но все равно на душе тревожно».
— Как ты думаешь, меньшевики и эсеры сюда придут или нет? — спросил Азат у Матвея. — Для них социалистическая революция, как я понимаю, сопоставима с ножом, воткнутым в сердце.
— И даже хуже, — обернувшись, бодро ответил тот. — Они сейчас безвременно отошедшее от власти Временное правительство оплакивают, социалистическую революцию переворотом называют, а Керенского чуть ли не мучеником святым. Этот прохвост бежал из Зимнего дворца, срамота… Но об этом господа меньшевики и эсеры предпочитают умалчивать.
В переполненном до отказа зале было душно и жарко. Мужчины курили и шумели, а женщины грызли семечки, сплёвывая шелуху на паркетный пол.
