— Мне нравятся такие женщины, с которыми стыдно показаться на людях, — признался нехотя озадаченный Митрофан. — Я люблю развратных шлюх, способных чудеса творить в постели. А любительницы домашнего очага меня не устраивают.
— Значит, ты не встретил такую, которая могла бы очаровать и зажечь тебя?
Митрофан задумался и закурил.
— Мне очень нравилась Мадина, — вдруг заговорил он. — Но она тебе принадлежала, и я не мог вмешиваться в вашу идиллию. А ещё мне очень нравилась Алсу, но и она… Но и с ней у меня ничего не получилось бы…
— Она исчезла, как сквозь землю провалилась, — вздохнул Кузьма, наполняя стаканы. — Я долго её искал, но…
— Ничего, теперь за её поиски возьмусь я, — неожиданно заявил Бурматов, снова закуривая. — Знаешь, я решил поступить на службу к атаману Семёнову.
— Вот как? — округлил глаза Кузьма. — Чего ради ты принял такое неожиданное для меня решение?
— Оно неожиданное и для меня тоже, — хохотнул Митрофан. — Я раб своих сумасбродных поступков и противостоять им просто не в силах.
— Так ты объясняешь и своё участие в банде налётчиков? — поинтересовался Кузьма.
— Именно так и никак иначе. Я сумасброд по жизни и не скрываю этой своей патологии. Жизнь скучна и однообразна. Служа в полиции, я как-то подавлял в себе скуку, а когда полицию разогнали…
— Ты и решил заняться совершенно противоположным «промыслом»?
— Именно так я и решил, мне скрывать нечего. Оставшись без работы и без средств к существованию, я оказался во власти такой непроходимой скуки и тоски, что выть захотелось. И тогда я решил заняться тем, против чего боролся на «государевой» службе. Больше всего мне не давали покоя богатства Сибагата Халилова, и я поставил перед собой цель — любыми способами заполучить их!
— Можешь не продолжать, — резко заявил Кузьма. — Я не одобряю твоих поступков. Грабить мирных горожан — это подло и низко, господин Бурматов. Ты покрыл себя позором и обесчестил. Вот моё мнение, если знать хочешь!
— Да, мнение твоё правильное и с этим не поспоришь, — согласился Митрофан. — Но заметь, я грабил людей, не причиняя им физического вреда! Я не скрывал своего лица, желая, чтобы меня поймали. Это всё была игра, — развёл руками Митрофан. — Глупая, сумасбродная, не спорю. Но она забавляла меня, и я находил в ней ни с чем не сравнимое удовольствие!
— Но ты доставлял горе и страдание людям!
Бурматов громко, как сумасшедший, расхохотался.
— О каких людях ты мне говоришь, господин судебный пристав? — перестав смеяться, продолжил он. — Да на тех, с позволения сказать, «людях» пробы ставить негде! А ты напряги память и вспомни фамилии тех, кого я ограбил. Все поголовно — пройдохи и проходимцы! И грабил я их с лёгкой душой и чистой совестью и ни капли не сожалею об этом!
Они чокнулись и молча выпили.
— Хорошо, — сказал Кузьма, закусив солёным огурчиком. — Меня интересует ещё кое-что, а именно твоя необъяснимая привязанность ко мне.
— Я не могу ответить на твой вопрос, — вздохнул сокрушённо Митрофан. — В тебе есть нечто такое, что отсутствует во мне… Ты добр, честен, безукоризненно предан своему долгу. В тебе нет фальши, нет склонности к низким поступкам, то есть всего того, чего во мне с избытком. Я хотел бы быть таким, как ты, чистым как слеза, и неподкупным, но, увы, не могу… Рад бы в рай, да грехи не пускают… Ко всему чистому и непорочному всегда грязь прилипает. Вот и считай меня тем самым грязным пятном, которое тянется к тебе — чистому и «проточному»… Иначе никак я свою тягу к тебе объяснить не могу.
Они снова выпили и молчали несколько минут, пока Малов снова не нарушил первым молчание.
— Так что же толкнуло тебя поступить на службу к Семёнову? — спросил он, посмотрев на задумчивое лицо Митрофана. — Ты же мечтал заполучить сокровища Халилова и уйти с ними за рубеж?
— Да, я теперь богат, — отвлекаясь от своих раздумий, ответил он. — И половину этого богатства я отдаю тебе! Почему? Не спрашивай… На этот вопрос отвечу позже. А вот что касается Семёнова… Я считаю его дело правым! Вот хочу и тебе предложить послужить под его знамёнами нашей многострадальной Родине. Не возражаешь?
Добравшись до густых зарослей, девушка остановилась и перевела дыхание. Убегая от казаков, она ждала, что за её спиной зазвучат выстрелы и одна из пуль сразит её, но…
Выбившись из сил, беглянка присела на ствол сухого дерева и перевела дыхание. «Сегодня в город я вернуться уже не смогу, — подумала она огорчённо. — Значит, задание не будет выполнено…»
Внимательно осмотревшись, девушка увидела заросли ежевики. Собрав горсть, она отправила ягоды в рот и стала жевать. Кислый сок придал ей сил, и она продолжила свой путь в глубь леса по хорошо известной ей тропе.
Дойдя до опушки, девушка повернула направо. Вскоре показалась речушка, но…
— Мостик мне, наверное, уже не перейти, — прошептала девушка, увидев двух верховых казаков.
Поняв, что через реку в этом месте ей не перейти, девушка повернулась и быстрым шагом пошла против течения. Выше моста речушка была шире, но мельче, и она знала брод, по которому её можно было перейти.
