Брови Кузьмы взметнулись вверх. Встреча с Мавлюдовым не обрадовала его, хотя…
— Я теперь не тот, каковым ты меня знал раньше, господин Малов, — будто предугадав его мысли, расправляя плечи и выпячивая грудь, сказал Азат. — Теперь я товарищ Рахим… Так обращаются ко мне товарищи по партии!
Сделав шаг назад, Кузьма осмотрел его с головы до ног.
— А ты в общем-то не изменился, «товарищ Рахим», — сказал он с усмешкой. — Ростом выше не стал, да и рылом красивше тоже. И шинель солдатская тебе не идёт, ты в ней как-то бледно выглядишь.
— Но-но! — помрачнел Мавлюдов. — Ты тоже не таков орёл, как прежде…
— Что тебе надо, «товарищ Рахим»? — нахмурился Кузьма. — Твоё место на каторге, а ты по городу расхаживаешь. Наверное, пост большой занимаешь у «товарищей» своих?
— Нет, не большой, но значительный, — важно ответил Мавлюдов. — С сегодняшнего дня я заведую городской больницей. Ну а на каторгу смотри сам не загреми, господин Малов… Ты теперь — никто, даже не судебный пристав!
— Я кем был, тем и остался в отличие от тебя, задница, — улыбнулся Кузьма. — А ты… Признаюсь честно, мне неприятно было тебя видеть.
Он развернулся и продолжил путь домой. Азат проводил его долгим тяжёлым взглядом и сказал себе под нос:
— Стал никем, а гордыни не поубавилось, Кузьма Малов… Сердцем чую, что пересекутся наши пути-дорожки, господин судебный пристав!
Митрофан Бурматов дня три приходил в себя после пережитого потрясения. Он практически не прикасался к еде, подаваемой на стол бурятом Яшкой. Зато он много пил воды, но никак не мог избавиться от чувства жажды, особенно усиливавшейся, когда он вспоминал прожитые на зимовье кошмарные дни.
— Что делать собираешься? — спросил как-то Яшка. — Здесь на зиму останешься или в город уйдёшь?
— Даже не знаю, куда идти, — вздохнул Митрофан. — И здесь зимовать желанья нет, да и в городе сейчас мне идти не к кому.
— Хочешь — в Монголию тебя отведу, — предложил Яшка, отправляя в рот кусочек вареного мяса. — Золото и деньги хозяина заберёшь, шибко богатым человеком станешь.
— Я уже думал про Монголию, да и про Китай тоже, — вздохнул Митрофан задумчиво. — И про Францию думал, и про Англию. Но что-то подсказывает мне, не время ещё родину покидать. Не все дела свои здесь я сделал.
— Ты уезжай, а дела пусть остаются, — посоветовал бурят. — Жизнь одна, и всех дел не переделаешь. Хорошо, богато за границей жить будешь, а дела твои за твои деньги другие делать будут.
— Молодец, мудро рассуждаешь, старик, — одобрительно улыбнулся Митрофан. — Забирай половину денег и выбирайся из леса… Ты тоже богатым человеком станешь, и за тобой будут ухаживать слуги до конца дней твоих.
— Нет, не могу я так, — мотал головой Яшка, закуривая после сытного обеда трубочку. — Я один здесь жить привык. У меня много родни в аймаке, но я не хочу жить среди них. Я покой и тишину люблю, я… — он глубоко затянулся табачным дымом и замолчал.
Пока Бурматов, не выходя из дома, переживал случившееся, Яшка в одиночку успел прибраться вокруг, похоронив Халилова, Аксинью и Назара Круглякова. Медведицу он тоже как-то умудрился перетащить за вольер и закопал в большой яме. Ну а сам вольер он разобрал и дубовые жерди, из которых он был выстроен, сложил в штабель за домом.
— Так что, пойдёшь в Монголию, отведу, — вернул Митрофана из задумчивости голос старого бурята. — Хочешь здесь оставаться, оставайся. Здесь хорошо, тихо… Привыкнешь, и тебе хорошо будет.
— Спасибо за предложение, но мне в Верхнеудинск вернуться надо, — сказал он и внимательно посмотрел на Яшку: — Укажешь мне в город дорогу?
— Дороги нет, тропа есть, — ответил Яшка. — Телега есть и лошадь Аксиньи. Хочешь в город — поезжай… Только плохо там сейчас… Аксинья сказала, что шибко плохие люди там сейчас верховенствуют.
— Вот я и хочу посмотреть на них, чтобы убедиться, что не сбрехала Аксинья, — усмехнулся Митрофан. — Бабе верить — себя не уважать. Так ведь, друг мой незаменимый?
Старый бурят промолчал, раскуривая трубку.
— Деньги я с собой заберу, если ты не возражаешь, а золото и драгоценности здесь спрячу.
Яшка пожал плечами.
— Поступай, как знаешь, — сказал он. — Мне всё это ни к чему. Завтра выезжаем. Жалко мне тебя, однако, но советов давать не буду.
— Да, лучше не надо, — вздохнул Митрофан. — Обычно от советов у меня голова пухнет и болит. А лишней головной боли мне сейчас не надо…
Намывшись и попарившись в бане, Кузьма вошёл в дом и уселся за стол. Мать поставила перед ним чугунок с варёной картошкой и уселась напротив. Кузьма с недоумением оглядел стол и посмотрел на мать.
— Ты хлеб забыла положить, мама, — сказал он. — Что-то на тебя это непохоже.
— Нет, не позабыла, сынок, — вздохнула она. — Просто нет больше хлебушка в нашем доме…
— Как это нет? — удивился Кузьма. — У нас что, уже все деньги закончились?
— Осталось ещё немного, — прослезилась мать. — Но хлебушек покупать мы уже не можем. Он скоро дороже золота будет, а те крохи денег, кои от батюшки ещё остались, тают как мёд на солнышке.
