— Устал? — спросил незнакомец.
— Очень.
— Пойдем.
— Но я уже лег спать. — Крис не представлял, куда зовет этот дядька, однако, встал и принялся собирать спальник.
— Оставь. — «Пастух» уже шел в сторону холма, на котором росло несколько берез. Их силуэты на фоне оранжевой закатной полосы были похожи на застывшие фонтаны. Крис обернулся: внизу, там где проходила трасса, уже стояло молочное озеро тумана. Незнакомец подождал, пропустил вперед… Крису почему-то казалось очевидным, что «пастух» должен пропустить его вперед, а сам идти позади. Теперь Кристофер чувствовал его дыхание, каждый выдох незнакомца подталкивал Криса в спину, в область сердца. Хотя склон был довольно крутым , «пастух» дышал ровно.
Вскоре Крис оказался на самой вершине лицом к желтым, оранжевым, красным разливам над горизонтом. И вдруг он почувствовал на своем плече руку незнакомца. Словно сверху упал осенний лист.
— Не смотри на закат, — донесся сзади тихий голос, — он отнимает силу.
— Но зачем ты привел меня сюда?
— Ты пришел сам. Ждать восход.
— А он, что ли, приносит?
Незнакомец не ответил. Кристофер обернулся. Позади никого не было. Только сумерки, темные холмы, тропинка уползающая вниз, в туман, и несколько деревьев, которые угадывались лишь потому, что Крис запомнил их, когда поднимался.
— Эй! — закричал Кристофер и вытянул руку, трогая воздух, в котором растворился незнакомец, — Эй!
— Крис, Крис, — раздался возле самого уха голос Галки, — не кричи.
Крис открыл глаза: крона дерева, ажурный зеленый потолок, собирала и рассыпала повсюду солнечные зайчики.
— Ого. Вырубился не помню как.
Галка лежала рядом, на спине. Крис вылез из под спальника и сел. Вчерашних панков не было, но следы их пребывания в виде многочисленных пустых бутылок окружали Криса со всех сторон. Он обернулся — на двери сарая висел замок: панки ушли на работу.
— Сколько же времени?
— Девять… или десять.
— Смотри-ка какой нынче панк пошел, — Крис зевнул, — со сранья работает.
— Для некоторых — это уже середина дня. Они в семь ушли, меня разбудили, — ответила Галка.
— Ну и будила бы меня тоже. А то всякая чушь снится. — Крис принялся рассказывать сон.
Галка слушала не шевелясь, безучастно глядя вверх.
— И главное, видел я этого мужика где-то, но где? Убей Бог, не помню. — закончил Крис.
— Меня даже зависть берет. Каждый день кино смотришь. То ли сны у тебя красивые, то ли ты рассказываешь красиво…
— Для меня они много значат.
— А про закат я от Ирки слышала. Он, действительно, отнимает силу. Восход же, наоборот, приносит.
— Впрочем, я на него особо не смотрел. Даже во сне. Правда, и восход проспал. Так что баланс силы соблюден. Будем собираться?
Днем улицы оказались совершенно другими. Одно-двухэтажные дома в палисадниках, цветные заборы, сирень, малина, вездесущая крапива — словно не Казахстан, а какая-нибудь Московская область. Ближе к центру — стандартные пятиэтажки, не имеющие национальной принадлежности — что здесь, что в России, что в Африке — одинаково безликие. Другое дело, когда по белому кирпичу или штукатурке выложен простой орнамент или раскрашены балконы — дома сразу приобретают лицо, оживают.
Хлеб и сыр, купленные в придорожном магазине плюс вода во фляге — вот весь завтрак. Они ели прямо на ходу, отламывая горячие куски буханки и укладывая на неровную пористую хлебную губку пластинки сыра. Вдоль трассы тянулась бетонная ограда — завод или автобаза, и длина ограды была длиной их завтрака: последний кусок хлеба, уже без сыра, исчез как только кончился забор. Впереди же предстоял десерт — торговцы фруктами: цветной ряд людей вдоль дороги, у которых можно аскануть или купить арбуз-дыню-персик-яболко…
— Вот и десерт на подходе, — сказал Крис. Даже во время еды он успевал взмахивать рукой с псевдобутербдом перед каждой попутной машиной. — Чего вы желаете, сударыня?
— Пожалуй, что яблок.
— Тогда соблаговолите оставить во фляге немного воды. Ибо эти чрезвычайно полезные для полости рта, как, впрочем, и для всего тела, фрукты следует мыть.
Но начал Крис с торговки, по одну сторону которой лежала зеленая гора арбузов, а по другую желтая — дыни.
— Нет ли у вас каких-нибудь побитых или попорченных, — обратился он к ней, трогая взглядом, словно проверяя на подгнилость трещиноватость и помятость дынную гору, — которые все равно не продадите?
