– Тебе нужно прийти домой и тщательно запереть дверь! – категорично объявил призрак, зависнув передо мной и сложив на груди руки.
Я открыла рот и тут же закрыла.
Он прав. Даже если рассчитывать, что никто не признает во мне Видящую, пока я выгляжу как мужчина, опасность никуда не делась. В городе бродит преступник, возможно, ищущий таких, как я. И уж точно не лучшая идея – ехать за город на ночь глядя.
Может быть даже, разумнее всего было бы рассказать о своих предположениях по “ювелирному делу” Рэмвиллу…
Нет. Сначала я все же проверю свои догадки.
Я улыбнулась. Я даже знаю, как это сделать.
Уж очень хочется увидеть лицо Рэмвилла, когда я найду то, что он ищет.
А найти самого похитителя… ну, что-то же полиция должна сделать самостоятельно!
*
Заходить сразу в дом скорби я не собиралась. Еще чего не хватало. Слишком многие там меня уже знают.
Местные призраки, я имею в виду.
Поэтому в разведку я отправила своих собственных призраков. Личных. Рэндафа и Мурса, разумеется.
Если точно знаешь, что ищешь, и умеешь ходить сквозь стены, поиски становятся значительно проще. Ясно, что краденые драгоценности не могут быть спрятаны в палатах и процедурных – там попросту негде. Зато остаются кабинеты докторов, всевозможные подсобки, а еще – чердак, он у здания точно есть. А может быть, и подвал, кто его знает.
А еще призраку не составит труда заглянуть в любой ящик, шкафчик, сейф или тайник, как бы он там ни запирался – достаточно просунуть голову сквозь стенку этого самого ящика.
Мурс вообще пронырливый – если найдет что-то, позовет Рэндафа, а уж тот расскажет мне.
Сама я сидела в кэбе, остановленном на дороге перед домом скорби, и очень старалась не грызть ногти в ожидании. Кэбмен оказался все тот же – по-прежнему недовольный местом назначения и сразу потребовавший двойную плату.
А еще теперь он, кажется, точно считает меня психом, которому в доме скорби самое место и есть. А как еще относиться к человеку, который потребовал довезти его до места, остановиться… и не вышел? А просто остался сидеть, ожидая неизвестно чего.
– У меня здесь… назначена встреча, – сочла нужным все-таки пояснить я.
– А-а, – понимающе покивал кэбмен, не поворачиваясь ко мне, и бросил выразительный взгляд вокруг.
Ну да, место для встречи то еще… ну и ладно. В конце концов, я ему плачу вдвое. Тот, кто платит вдвое, имеет право на некоторые странности, я считаю.
Наконец Рэндаф явился – материализовавшись в кэбе напротив меня и с Мурсом на руках.
Я, бросив быстрый взгляд на кэбмена, сжала губы, напоминая себе, что разговаривать “с самой собой” прилюдно не стоит, и вопросительно уставилась на призрака.
Дядя торжествующе кивнул, а кот перепрыгнул ко мне на колени, выпрашивая ласку. Я, снова воровато оглядевшись, провела рукой по призрачной спинке. Кот, изогнувшись, муркнул.
А потом, выслушав торопливые наставления Рэндафа, я молча кивнула и соскочила с подножки.
Извозчик, для которого я просто вдруг сорвалась с места без видимых причин, дернулся.
– Пожалуй, все же зайду, – я пожала плечами, постаравшись улыбнуться как можно непринужденнее.
Уже подходя к воротам, сунула руку в карман жилета и глубоко вдохнула. Ну… пора.
Подвеску из черного турмалина, подаренную дядей Вильгемом, я собиралась выбросить, как только освобожусь из-под его опеки. Честно говоря, даже не знаю, почему так и не сделала этого. И даже взяла ее с собой – вместе с прочими немногочисленными ценностями.
Обработанный некромантом черный турмалин, если носить талисман из него так, чтобы камень соприкасался с кожей, блокирует дар Видящих. Дядя Вильгем требовал, чтобы я всегда надевала подвеску на встречи с женихами и на чаепития в дамских клубах.
Наверное, можно подумать, что такое украшение – настоящее благословение для кого-то вроде меня. В конце концов, от моего дара столько неприятностей! Собственно, дядя так и считает, и совершенно искренне. И напрочь отказывался всегда понимать, почему я всеми силами сопротивляюсь и стараюсь содрать с себя эту гадость при первой возможности.
Просто блокировать любой дар, даже такой, как мой, – это все равно что лишиться одного из органов чувств. Да, частенько приходится видеть что-то неприятное или некрасивое, а звуки порой бывают просто отвратительны – но ведь никто не хотел бы из-за этого лишиться зрения или слуха, не так ли? И никто не ходит по улицам с завязанными глазами.
На самом деле смерть окружает нас повсюду. В городе сложно найти такое место, где ее нет и не было. Хороший дом – не тот, где никто никогда не умирал. Это почти невозможно, если дому есть хотя бы сто лет. Хороший – тот, в котором умирали только своей смертью и с миром. И я легко могу отличить такой дом от дурного. Чувствую захоронения под городскими улицами – это вовсе не редкость, старые захоронения есть где угодно. Вижу… да много чего еще вижу. Да, без всей этой информации вполне можно прожить, но я с детства привыкла все это чувствовать.