Теперь мне хорошо было видно весь подвал – начерченную на полу звезду, ниссин Факстон и Лукаса Теймара, бьющегося в своих путах Клода Рэмвилла… маму и папу.
Я спустилась ниже, заглядывая им в лица. Они… совершенно не изменились. В точности такие же, как в день исчезновения. Я помню это мамино платье… сейчас такие не в моде, но ей оно шло изумительно.
Неужели вот так все закончится?
Ниссин Факстон повелительно указала на размытого духа и что-то гортанно выкрикнула.
Дух дернулся, снижаясь над моим телом.
А в следующую секунду рядом оказалась призрачная старуха. Она оттолкнула духа – и тот клочьями тумана отлетел в сторону. Ниссин Факстон вскрикнула и дернулась к ней. Однако в этот же момент Клод Рэмвилл наконец сумел подняться на ноги. Впрочем, он тут же снова упал – но, падая, сумел изогнуться – толкнуть ниссин Факстон.
Та, уже почти шагнувшая в центр пентаграммы, повалилась вперед, сквозь призрачную старуху, прямо на мое тело. Наверное, если бы я там, внизу, была сейчас жива, теперь-то точно дух бы вышибло.
А я осознала вдруг, что речитатив оборвался – и меня неудержимо потянуло вниз.
– Нет! – визгливый голос старухи подхватил речитатив.
Но меня уже неудержимо несло, тянуло, будто на веревке.
Еще миг – и я снова почувствовала свой вес.
Или… не свой? Дышать было тяжело… Я приподнялась на руках и посмотрела вниз – на лицо под собой. Свое лицо.
Перевела взгляд на собственные руки – слишком полные.
Я… в теле Дельфины Факстон?
Нет. Я и есть Дельфина Факстон.
В голове замелькали, сменяя друг друга, чужие воспоминания и мысли – так, будто чужая жизнь разворачивалась передо мной лентой. Я словно смотрела спектакль и одновременно была в нем в главной роли.
Жуткий спектакль, ведущий сюда, в подвал дома Оллинзов.
То есть… в место Силы. Место древнего ритуала. Единственное место, где возможно было вернуться из мертвых.
– Дельфина, не смей! – ладонь матери звонко впечатывается в мою щеку, и я едва не падаю. – Сколько раз тебе говорить! Ее не существует.
– Матушка!
– Просто смотри мимо. Не слушай. Ты нормальная!
Слезы текут по моим щекам, и призрачная старуха хихикает. А мать, размахнувшись, снова дает мне пощечину.
– Я сказала, не смотри на нее! Ты ее не видишь!
Старуха хихикает громче и гримасничает, облетая вокруг меня.
– Дельфи, маленькая Дельфи, а матушка тебе врет. Она то-оже видит меня, – скрипуче растягивая слова, сообщает она мне на ухо. – Ви-идит, ви-идит. Всегда видела. И ее мать, и мать ее матери.
Я тоже знаю это. Матушка тоже видит. Это раньше, совсем маленькой, я верила, что это со мной что-то не так, что того, что я вижу, не существует. Ведь больше никто вокруг не замечает этого.
А потом поняла: матушка тоже видит. И врет. Она просто… не смотрит. Она виртуозно научилась делать вид, что не видит и не слышит мертвых вокруг. Проходит мимо и даже сквозь них, как обычные люди. Но она все равно видит.
А отец даже не знает об этом. Впрочем, ему, наверное, все равно.
Я тоже должна так научиться.
Пожалуй, это главное воспоминание из детства – как мать бьет меня по щекам, чтобы я перестала видеть.
Однажды, много позже, она все же призналась – я не могла быть другой, этот проклятый дар получают все девочки в нашем роду, исключений нет. Но каждая должна научиться не видеть. Точнее, делать вид.
Иначе жизнь станет невыносима, так она объясняла. На меня будут показывать пальцем, меня будут считать странной, а кто-то будет бояться. Живые будут избегать меня, а мертвые окружат и захотят, чтобы я делала что-то для них. Я стану изгоем. Никто не женится на такой, как я. А ведь я хочу замуж!
Поэтому я должна стать нормальной. Вести себя, как все. Быть благопристойной юной нисс. Тогда все будет правильно.
Это магам можно все. Им можно видеть призраков – потому что они могут их прогнать и приказывать им. Магам – вообще все можно. Но нам остается только завидовать им – и вести себя правильно. Нормально.
Повзрослев немного, я в душе даже согласилась со всем этим. Но ненавидеть мать это не помешало.
Отцу было все равно. Он думал, что у меня просто детские фантазии, и добродушно посмеивался, а мать запрещала обсуждать с ним мертвых. Он не бил меня, ничего не заставлял, и уже поэтому я его любила. Но, пожалуй, ему просто было все равно. На жену он тоже не слишком-то обращал внимание.
Беатрис была единственной, кто меня всегда жалел и выслушивал. Пожалуй, можно сказать, что вырастила меня именно она. Хотя умерла она за много столетий до моего рождения.
Я никогда ее не боялась. Как бояться того, чье лицо ты помнишь едва ли не с младенчества? Если кто и пел мне песни на ночь, то только она.
Мать всегда злилась и била по щекам, как только замечала, что я слежу глазами за Беатрис. Я быстро привыкла разговаривать с Беатрис только за закрытой дверью. Но иногда замечала кого-то еще из мертвых, заговаривала или просто смотрела – и тогда мать снова кричала, снова наказывала, запирала…