За вспаханным полем находился небольшой монастырь. Отсюда бросались в глаза стены из известковых камней. Колокольня, прочная и высокая, отбрасывала тень на желтые постройки. Рук был здесь последний раз лет шесть назад, да и тогда он лишь переночевал и на следующий день покинул монастырь. Тогда в нем жили шестнадцать монахов, обитая в небольшом доме, поддерживая порядок в саду и имея скот.
Сейчас здесь все приходило в упадок, и лишь только один белый гусь с подрезанными крыльями расхаживал по опустевшему полю. Важно переваливаясь, он направился к Руку, шипя и вытягивая шею.
Рук еще раз внимательно осмотрел все вокруг.
— Оставайтесь и ждите меня здесь, — сказал он тихо. Затем слез с коня, привязал поводья к ближайшему дереву. Гусь застыл на поле на полпути к Руку и внимательно рассматривал того своим красным глазом.
Используя заросли на краю открытого пространства как укрытие, он стал обходить монастырь, приближаясь к реке. Паромная переправа была покинута. Здесь сейчас находился только один большой плот, закрепленный толстой веревкой к вделанному в пристань кольцу.
Рук снова посмотрел на монастырь. Может быть все укрылись за толстыми стенами, опасаясь появившихся поблизости бродяг?
Но почему не слышно колоколов?
Лежа в кустарнике, Рук долгое время наблюдал за местностью. Белый гусь ходил по полю, ковыряясь и выискивая пищу. Было совсем пустынно. Рук решился пересечь поле и подойти к воротам монастыря. Гусь бросился за ним, нахально выпрашивая угощение и пытаясь ущипнуть его за пятки. Он отбросил гуся в сторону, но тот снова заковылял за ним, взывая к его милости.
Перед воротами он помедлил, а затем три раза дернул за веревку дверного колокола. В царящей тишине звук показался таким громким и чистым, словно звонили в большой церковный колокол.
Никакого ответа. Он толкнул калитку, но та оказалась закрытой изнутри.
Гусь возобновил свое попрошайничество. Рук повернулся и прошел за угол к церковному входу. Он потянул наружную дверь, и та легко поддалась, заскрипев на несмазанных петлях. Внутренние двери были открыты. За ними он увидел пустые нефы, алтарь, иконы, расположенные в несколько ярусов и освещенные светом, пробивающимся из высоких окон. Все был пусто.
Он осторожно прошел в церковь и замер, прислушиваясь к затихающему эху его шагов.
Ходить по церкви в полном боевом снаряжении казалось святотатством, но он, перекрестившись и мысленно попросив прощения за такое неуважение к святому месту, все же осторожно двинулся по проходу между скамьями.
Он прошел дальше и оказался в ризнице. Вещи монахов лежали здесь нетронутыми. На аналое лежал открытый том и рядом с ним открытая чернильница, словно облаченный в черную сутану человек только что отошел куда-то. Рук взглянул на записи. Он не был знаком с латинским письмом, собственно, и по-французски, и по-английски он читал с трудом. Однако все же он стал вглядываться в текст, ведя своей бронированной рукой по строчкам.
Он разобрал, что эта запись была обращена к епископу Честерскому. Он разобрал и некоторые другие слова, такие как «после Рождества», «услышать нас». Затем следовал абзац, в котором, кажется, шла речь о поездке, путешествии, деревне Лиерпуле и еще что-то насчет свиньи и свечей.
Дальше говорилось, что Лиерпуль болеет и Умирает. Рук снова прочитал это место. «Mortuum» — это понятно. «Omnis» и «invalidus» — он тоже знал.
Вдруг у него появилась страшная догадка. Он с такой силой оттолкнул книгу, что вместе с ней опрокинул и аналой. Тот с грохотом обрушился на каменные плиты пола, чернильница с засохшими чернилами разлетелась вдребезги. Рук быстро вышел во двор, направившись к церковному кладбищу с восточной стороны от церкви. Там он нашел десять свежих могил. Он в изнеможении прислонился к стене.
Как он хотел сейчас увидеть Изабеллу, просить ее, чтобы она молилась Богу о пощаде его детям. А если уж чума должна была придти, чтобы она пришла бы и к нему, не оставляя его таким одиноким в этом мире. Он не заслуживал большей милости, чем кто-либо другой. Он так же плох.
И все же он не был искренен с собой. Не мог он представить себе Изабеллу, не хотел умирать. Жажда жизни упорно пылала в его душе, побеждая и отторгая трусость тела. А еще, к своему крайнему отчаянию, он ощутил, что голоден. И принцесса Меланта была ниточкой, связывающей его с людьми. Она была его поглощающей страстью, его помрачающим ум желанием.
Он схватил поводья Ястреба, отвязал их от дерева.
— Поехали, нам не нужно здесь оставаться.
Он ничего не сказал о чуме. И она ничего не стала спрашивать, а только окинула своим невинным взглядом этот монастырь, словно еще не поняла, в какой сложной ситуации они находятся.
Сейчас она совсем не походила на принцессу — просто женщина, да еще и не очень красивая.
