— Ха! Да они возникали не более от Бога, чем от хвоста павлина. Когда я вышла замуж, я не любила своего мужа, но я отдавала ему ту же честь и долг, которые он отдавал мне. Я не рыдала, не визжала, не требовала от Бога, чтобы он ниспослал мне видений, которые освободили бы меня от произнесенных клятв. Не делают этого и миллионы других женщин, хотя добрая половина из них живет в таком подчинении мужу, о котором ты не можешь даже и вообразить, а лишь только одной из тысячи при этом повезло в жизни так, как ей. — Голос Меланты перешел в шипение. — Я полюбила моего мужа в конце концов, но жизнь, которую мне пришлось вести ради него… Да я продала бы свою душу за то, чтобы поменяться местами с твоей женой. Чтобы иметь подле себя такого верного человека, готового защищать свою жену и детей. А она предала тебя, ради глупого честолюбия, и только-то. Ради того чтобы ее называли святой такие же глупцы, как и она сама. Да я бы сама сожгла ее, если бы она еще и тебя затащила в эту губительную трясину, что она всеми силами и пыталась сделать.
— Значит, ее сожгли?
— Да, — ответила она, успокаиваясь. — Мне очень жаль. Ей ничем уже нельзя было помочь. Она сама привела себя к своей гибели. Они заключили, что она член секты, почитающей Святого Духа.
— Изабелла, — сказал он, и его сердце охватил холод страха. — Во имя Господа — сжечь! — У него перед глазами стали возникать жуткие сцены видений, и он стал судорожно дышать.
— Она избежала страданий, — произнесла принцесса твердым голосом. — Ей дали посеет, и она совершенно ничего не понимала. Даже приговор. И такой она оставалась до самого конца. Я уверена, что она так и умерла, полагая, что все считают ее святой.
— Откуда это известно вам, моя госпожа?
— Известно.
Он внимательно смотрел на нее в темноте.
— Я не верю вам.
— Тогда я скажу тебе имя того священника, которого подкупила, чтобы он опьянил ее. Его звали тогда Фра Маркус Ровере, сейчас он декан в Авиньоне.
— Вы… Но зачем?
— Зачем? Я не знаю этого сама! Может быть потому, что ее безмозглый муж любил ее, глупец. А может быть потому, что мое окно выходило на здание суда, и я не желала, чтобы мой сон обеспокоил женский визг. Кто знает.
Он лежал, откинувшись на подушку. Он не плакал. Он вспоминал, как хотел иногда, чтобы Изабелла умерла и освободила его. Он думал о том, что она была дочерью торговца, и он никогда не смог бы открыто привести ее ко двору Ланкастера. Даже одно то, что он был женат на такой простолюдинке, наверняка помешало бы ему быть признанным рыцарем. Он думал о первых веселых днях после свадьбы, о ее улыбке и красивом теле, о конце своего одиночества, как ему казалось тогда. О страхе, позорном страхе, который охватил его тогда. Страхе не боли, которую он изведал очень хорошо в своей жизни, и не самой смерти, а смерти до того момента, когда он сможет снова оказаться с ней вместе в постели.
Она до сих пор оставалась единственной женщиной, с кем он спал в постели. И, как выяснилось теперь, она была мертва уже тринадцать лет. Пепел и обгоревшие кости — вот и все, что осталось от нее.
Он услышал стон и понял, что это стонет он сам.
Ему надо было поплакать. Но слезы почему-то застряли у него в горле. Сейчас он мог только лежать, сжимая голову руками, словно таким образом мог удержать ее на месте от карусели мыслей.
— Я не могу вспомнить ее лица! — закричал он. — О, Святая дева Мария, спаси меня, я вижу тебя вместо нее.
— Ш-ш, — она приложила палец к губам. — Тихо. — Она дотронулась до его щеки и стала тихо тереть ее — это совсем не удивительно. Я ведь рядом с тобой, мой любимый. Вот и все объяснение.
Он судорожно схватил ее руку.
— Не покидай меня. Не уходи с моего щита, моя госпожа.
— Никогда, — ответила она. — Если это только будет в моей власти — никогда.
Он чувствовал у себя на лице ее дыхание. Она лежала рядом.
— Я тоже тебя не покину. — Он взял ее за руки. — Никогда, если только ты сама не прогонишь меня.
Она лежала совсем близко, ее волосы растрепались и упали на его плечо. Она была сейчас такой покорной и послушной, словно простая девушка. Или словно его жена.
— Госпожа, — прошептал он. — У меня в голове такие мысли, которые — само сумасшествие.
— Как твое настоящее имя и место, откуда ты родом? — спросила она тихо.
Какая-то часть его сознания вдруг подсказала, что случится сейчас, и возликовала. Какой дар величайшей ценности он обретает, безумный и потрясающий дар. Но его язык вдруг почти онемел и он с трудом произнес:
— Руадрик. — В горле все пересохло. — Вулфскар.
Его руки, которыми он сжимал ее, дрожали. Он бы затрясся весь, но она была спокойна и уверенна и поэтому сдерживала его.
— Сэр Руадрик из Вулфскара, — произнесла она. — Здесь объявляю я, что по своей доброй воле и не против воли твоей, беру тебя себе в мужья, чтобы стать и быть тебе женою, в постели и дома, в дни удач и неудач, в болезни и во здравии до тех пор, пока не разлучит нас смерть. И в этом я тебе клянусь и доверяю тебе свою веру. Согласен ли ты принять меня в жены?
