Подошла официантка, улыбнулась обеим женщинам и спросила:
– Вам как обычно, Роза Фёдоровна?
Орехова кивнула.
– А вам? – обращаясь к Мирославе, спросила официантка.
– Мне то же самое, – не заморачиваясь, ответила Мирослава.
– Вы даже не знаете, что я обычно заказываю, – невольно улыбнулась Орехова.
– Да это и неважно, – дружелюбно улыбнулась женщине Волгина.
– Вы из полиции? – спросила Роза Фёдоровна.
– Нет, я частный детектив.
– Понятно, – кивнула женщина, видимо решив, как и все остальные сотрудники, что за помощью к частному детективу обратились родственники Твердохлёбова.
Прошло несколько минут, во время которых Орехова исподтишка изучала детектива. Мирослава не мешала ей это делать. Вскоре появилась официантка и поставила на стол тарелки, на каждой из которых лежала куриная котлетка с овощным гарниром. – Творожная запеканка вот-вот дойдёт, – сказала девушка, – тогда и чай принесу.
Роза Фёдоровна благосклонно кивнула и бросила на Мирославу взгляд, спрашивающий – ну и как?
Мирослава молча ответила ей таким же красноречивым взглядом – отлично.
Волгина не торопилась обрушивать на свою визави град вопросов, она хотела, чтобы женщина привыкла к её присутствию и расслабилась.
Дамы принялись за котлеты, по-прежнему не проронив ни слова. Тем не менее это молчание не было тягостным, скорее естественным, по русской поговорке – «пока я ем, я глух и нем». Запеканка тоже была съедена. И вот, после первого глотка из второй чашки чая, Мирослава поняла, что удобный момент настал.
– Я понимаю, что эта трагедия затронула вас сильнее, чем других сотрудников вашей фирмы, – проговорила детектив сочувственно.
– И не говорите, – с тихим вздохом отозвалась Роза Фёдоровна, – ведь я узнала о случившемся раньше остальных, – доверительно сообщила женщина детективу.
– Понимаю, – отозвалась Мирослава вполголоса, – Эдуард, наверное, позвонил матери.
– Да, сразу же, как его перестали мучить эти ужасные полицейские.
– Увы, – обронила Мирослава, – им просто необходимо было опросить всех присутствующих.
– Я понимаю всю неотвратимость этой процедуры, – Роза Фёдоровна взмахнула белой пухлой рукой, – но вы только представьте, что пережил бедный мальчик за время учинённого ему допроса!
Мирослава старательно удерживала на лице серьёзное выражение, хотя при словах дамы о бедном мальчике ей хотелось расхохотаться…
Меж тем Орехова продолжала:
– Полицейские же такие жестокие люди! У них нет души! Вы сами подумайте, – призвала она к разуму и сердцу детектива, – разве добрый человек пойдёт работать в полицию?
– Я тоже в некотором роде занята расследованием, – напомнила ей Мирослава.
– Вы другое дело, – воскликнула Роза Фёдоровна, – вы же помочь хотите! А этим только бы кого-нибудь посадить, дело закрыть и новые звёздочки обмыть! Фи! – Орехова презрительно наморщила носик.
В это время Мирослава, глядя на Розу Фёдоровну, думала о Розалии Павловне Твердохлёбовой: «Всё-таки прав был Еврипид, когда говорил – скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Жаль только, что ни мудрость, ни талант древнего грека не помогли ему стать счастливым в семейной жизни. Или это указывает на то, что человеку даётся только одно – успех в профессии или в любви? Интересный вопрос. Но сгубило древнегреческого драматурга и поэта всё-таки не женское непостоянство, а суровая зима Македонии. Теплолюбивому греку была незнакома любовь русского классика к морозным зимам России». И тут Мирослава представила удивление Пушкина, если бы вдруг случилось чудо, и Александр Сергеевич оказался сейчас в нашем времени. Уже миновала середина января, а за окном дождь. Только и остаётся признать, несмотря на маловерие, что «неисповедимы пути господни».
Несмотря на мысли, мелькающие в её голове, Мирослава внимательно прислушивалась ко всему, что говорила ей в это время Роза Фёдоровна. Хотя весь её монолог состоял из одних сплошных стенаний и жалоб на жестокосердие Никифора Лаврентьевича и загубленную судьбу Розалии Павловны, которая всю себя отдала «выведению» в люди сына. Орехова так и сказала – выведению. Что именно она имела в виду, для детектива оказалось загадкой, то ли Розалия Павловна, в понимании подруги, вывела сыночка своего, как птенчика из яйца, то ли она пыталась создать нечто более совершенное по отношению к имеющимся в этом мире мужчинам. Но в любом случае эксперимент не удался, так что уточнения были излишни. Заключительным аккордом этого эпохального плача был вывод, сделанный Розалией Фёдоровной: Твердохлёбов получил по заслугам.
– Вам нисколько не жаль своего начальника? – не смогла удержаться от вопроса Мирослава.
– Как начальника мне Никифора Лаврентьевича, конечно, жаль, – ни минуты не раздумывая, ответила Орехова, – навряд ли наследники смогут вести дела так же хорошо, как он. И, значит, мы все потеряем в зарплате. Но как человек он не вызывает у меня жалости! Вот Розалия и Эдик другое дело…
Мирослава не на шутку испугалась того, что Роза Фёдоровна пошла на второй круг оплакивания горькой судьбины подруги и её отпрыска, поэтому поспешила перебить Орехову:
