— К тому, что власть советов сделала хорошо — отношусь хорошо. К тому, что сделала плохо — не одобряю, — ответил я расплывчато, отлично зная историю Льва Прыгунова, что он из семьи священника, и что его деда в 1918 году расстреляли большевики. — Не в этом дело, Лёва?
— А в чём? — с вызовом спросил актёр.
— Мы с тобой вчера играли в волейбол, а сегодня в футбол. Как ты относишься к футбольным и волейбольным правилам игры?
— Правила как правила, нормально отношусь, — пролепетал он.
— Вот и для меня Советская власть — это правила игры, — пояснил я свою мысль. — Ещё недавно могли посадить за любую мелочь. Пройдёт время, и эти правила поменяются, многое разрешат. Потом пройдёт ещё сколько-то времени, и многое обратно станут запрещать. Так устроена наша жизнь. И в этом есть свой глубинный смысл.
— Вся жизнь игра, так что ли? — спросил Лев.
— Почти, — хохотнул я. — Товарищ, верь. Пройдёт она и демократия и гласность. И вот тогда госбезопасность припомнит наши имена.
— Смешно, — криво усмехнулся Прыгунов.
— Пошли, выпьем лимонада, за удачную премьеру, — хлопнул я актёра по плечу и поспешил к Нонне, так как мне не хотелось, чтобы её кто-то потащил на танцпол.
Кстати, довольно профессионально перебирал струны на гитаре Гена Шпаликов. Звучала его всеми известная песня «Пароход белый-беленький, дым над красной трубой» и многие дружно подпевали. Я попросил налить стакан лимонада дядю Йосю, который, натанцевавшись, стоял ближе вех к бутылкам с разными напитками. И когда Шпаликов закончил петь, всем предложил выпить за талант, ибо без него творчество превращается в обычную графоманию.
— Извини, — шепнул я Нонне, когда все принялись чокаться.
— И ты меня извини, — ответила она. — Я тут подумала, что вы верно поступили. Незачем всем знать, что вчера произошло. А то пойдут такие слухи, что страшно представить.
— Вот именно, — буркнул я и сделал всего один маленький глоток лимонада.
И вдруг перед глазами все покачнулось и куда-то стало уплывать. «Не понял? Это же не вино и не коньяк! Так не честноооо!» — закричал я про себя, проваливаясь в какую-то темноту.
Ранним утром во вторник 4-го августа ни один из жильцов нашей дачи так и не появился к завтраку в «Доме творчества Союза театральных деятелей». Вместо этого я и дядя Йося Шурухт сходили в столовую, где на все талоны набрали отварных сосисок, бутербродов с настоящим сливочным маслом и в одну большую кастрюлю сложили сразу несколько порций горячей овсяной каши, а саму утреннюю трапезу перенесли уже на веранду дачи хирурга Углова.
— Внимание, товарищи дачники! — крикнул дядя Йося, войдя в общую гостиную комнату. — Кто сейчас не встанет и не выйдет к завтраку, тот будет завтракать в обед! Совсем обнаглели, — проворчал он мне. — А что будет завтра?
— Если этой ночью снова прогуляем до утра, то завтра завтракать будем в ужин, — буркнул я, размазывая твёрдый кирпичик сливочного масла по куску белого хлеба.
— Ты мне, Феллини, лучше вот что скажи, — прошептал дядя Йося, — что это такое ты вчера там, на берегу, выкинул? И пожалуйста, не компостируй мне мозги, дескать, это была очередная шутка юмора. Актёрский этюд «Феллини — труп». Ноннка твоя перепугалась. Меня чуть инфаркт не шарахнул. Полминуты тебя не могли в чувство привести. И то, что ты потом вскочил, и как ни в чём не бывало хохотал, шутил и плясал — это тебя нисколечко не оправдывает. Не верю.
— И что ты хочешь услышать? — усмехнулся я, а сам подумал, что иногда вымысел выглядит в сто раз правдивей, чем самая настоящая правда и оглашать её не имеет смысла. — Допустим, я не пошутил. Тогда возникает версия, что мне в лимонад нечто нехорошее подмешали. А, между прочим, лимонадик-то наливал именно ты.
— Лично я ничего не смешивал и не подмешивал, — обиделся мой очень дальний родственник. — Лимонад разливал отдельно, вино отдельно. И потом, около столика крутилось человек десять не меньше.
— Знаю, — кивнул я, — поэтому предлагаю придерживаться того, что мой внезапный обморок был всего-навсего шуткой.
— О, сосисочки! — радостно выкрикнул Сава Крамаров, первым из всех дачников появившись на веранде.
— Руки мыл? — прошипел я.
— А я, может быть, их во сне ещё не успел испачкать, — завозмущался он.
— Чтоб через минут блестели как мои глаза! — я хлопнул кулаком по столу, потому что меня царящая на даче безалаберность и полное отсутствие дисциплины стали немного подбешивать.
Крамаров недовольно крякнул, но спорить со мной, с режиссёром, поостерёгся. Поэтому, тяжело вздохнув, направился к летнему рукомойнику. И тут же следом на веранду вошёл с улыбкой до ушей Андрей Миронов.
— Сосиски, замечательно! — хохотнул он, хлопнув в ладоши.
— Руки мыл? — прорычал я.
— Имею я право хотя бы на даче, поесть грязными руками? — вспылил Миронов.
