Хуу-хууканье теперь сделалось довольно громким, и в том, как анталланцы скандируют, появилось что-то, чего я не слышал раньше. Музыка всё повторяется, и скандирование теперь звучит ей в такт и в нём чувствуется радость.
Каллан спрашивает:
– Слышите? Это почти как пение! – И снова растягивает рот в своей странной, грустной, анталланской улыбке.
Позади нас раздаётся жужжание, мы все оборачиваемся и видим, что с пола пещеры к нам поднимается большой треугольный космический аппарат.
Странно, но когда я обнимаю Каллана на прощание, я едва ли замечаю его запах.
Он обнимает меня в ответ.
– Вы расскажете что-нибудь, когда доберётесь домой? В смысле, вы собираетесь рассказать правду – то есть факты?
– А как по-твоему, что нам стоит сделать?
– Иногда, – отвечает он, – факты слишком переоценивают.
Несколько мгновений спустя мы пристёгиваемся и летим домой.
Мы приземляемся гладко, без всплесков. Филип подвозит нас к причалу, и мы сходим на него, как будто с парома спускаемся. Доски причала покрыты толстым слоем снега, который хрустит под нашими ногами, когда мы ступаем на него.
– Филип, – говорю я, – с тобой всё будет хорошо?
Я задумываюсь ненадолго и понимаю, что на самом деле не знаю.
– Ещё какой настоящий, – возражает Тамми. – Для нас так точно!
Есть кое-что, никак не дававшее мне покоя, и, видимо, это мой последний шанс.
– Филип, – говорю я, – вы с Эллиэнн когда-нибудь пели песню «Танец курочек»? Она откуда-то знала её и, ну…
Я ничего не отвечаю. Я думаю о том, что говорила мне Ба. «Но где-то там, уж не знаю где, есть какая-то связь…»
– Ещё кое-что, Филип, – говорит Игги, прерывая ход моих мыслей. – На Анталле всё ещё остаются люди. Как же Карло? Он вернётся домой?
Я улыбаюсь.
– Ты же не веришь в удачу!
Я хочу обнять Филипа, но мне приходится ограничиться похлопыванием по боку корабля, который я даже не вижу. А потом раздаётся громкий вой, и с вечерне-синей водной глади поднимается столб пара.
Мы дожидаемся, пока пар рассеется, а потом поворачиваемся и бредём с причала к деревне. Сьюзи хлопает опалёнными крыльями, а Игги шагает вперёд, засунув руки глубоко в карманы и прищурившись, потому что очки ему вернуть так и не удалось.
Мы все молчим некоторое время, а потом Игги останавливается и спрашивает:
– Вы тоже о ней думаете?
Эллиэнн.
Мы с Тамми смотрит друг на друга и оба киваем. Это «свойство близнецов», мы с ней мыслим одинаково. Потом она берёт меня под руку.
– Она сделала всё, что могла, – говорю я.
– И ты тоже, – говорит Тамми, пожимая мою руку, и мне становится хорошо – как будто теперь моя сестра действительно ко мне вернулась.
Между мной и Тамми наступает особый «момент» – она смотрит на меня и говорит:
– Спасибо тебе, – а бедному Игги приходится наблюдать с несколько смущённым видом.
Мы идём через снег. Спустя некоторое время мы видим в отдалении двор перед «Звездочётом», полный машин, и прожекторов, и телекамер, и останавливаемся.
– Мы расскажем им обо всём? – наконец спрашивает Игги.
– Не знаю, – говорю я, улыбаясь. Я отвожу взгляд от Тамми и добавляю: – А ты как считаешь?
Она ничего не отвечает, но снова обнимает меня, и я чувствую, что в кармане её куртки лежит что-то твёрдое. Саму Тамми это тоже удивляет. Озадаченно нахмурившись, она достаёт исцеляющую палку Эллиэнн.
– Что ж, – говорит Тамми, – думаю, если мы всё-таки соберёмся им рассказать, у нас будет доказательство.
В обычной ситуации идти по подъездной дорожке паба навстречу прожекторам, собравшимся журналистам и зевакам было бы жутковато.
– Ты в норме, Иг? – спрашиваю я.
Игги натягивает кепку поглубже, расправляет плечи и отвечает:
