Но Миша, начальник станции, сказал, что мало стихи про стахановское движение писать, надо самим стахановцами стать. Коля, высокий, тощий, насмешливый такой, над всем всегда посмеивался, стал вышучивать Мишу. В самом деле, как на нашей полярной станции стахановцами стать? Больше, чем надо, метеосводок не передашь, больше, чем требуется, радиограмм не отправишь. Коля посоветовал мне по два обеда в день готовить (я у них за метеоролога и за повара была), а он, дескать, берется в день по два обеда съедать.
Однако Миша, как начальник станции, заявил, что стахановцами нам все-таки стать можно и должно.
Он предложил устроить на льду пролива гидрологическую станцию, чтобы брать регулярно пробы морской воды с разных глубин и определять ее соленость, температуру и прочее. Таких исследований в нашем районе не велось, а были бы они очень желательны. Можно было определить подводные течения, попробовать проникнуть в тайны морских глубин.
Мы сразу загорелись. Будем двойную нагрузку нести, а научные наблюдения сверх нашей работы произведем! Хоть одним глазком, а заглянем в морскую пучину!..
Миша предложил пробить на льду, подальше от берега, прорубь, построить над нею будку и жить там по очереди. Оставшиеся же на зимовке ребята брались сверх своих обязанностей выполнять работу отсутствующего дежурного.
Сказано — сделано. Выбрали ребята место километрах в пятнадцати от берега, чтобы поглубже было, пробили там прорубь. Я тоже вместе с ними ходила, лед рубила. Соорудили мы над прорубью будку из льда и снега, ни дать ни взять — избушка. Работали по двое, а двое на зимовке отдувались.
Когда все было готово, мы сообщили о своем предложении по радио начальнику, получили разрешение.
И сразу же спор у нас вышел: кому первому на дежурство идти. Миша хотел идти первым, как начальник станции, но остальные воспротивились: это, мол, сверхплановая работа, и пусть Миша, как начальник, помолчит. Алеша предложил шахматный турнир разыграть. Кто выиграет, тот первый и пойдет. Я, конечно, нашумела тут как следует. Если я в шахматы не играю, так это не значит, что я первая не могу самой трудной работы выполнять?
Коля предложил жребий бросить. И выпало по жребию идти на первое дежурство мне.
Алеша, конечно, хотел заменить меня. Я отказалась. Просил разрешения хотя бы проводить. Я сказала, что не с вечеринки домой иду, и стала собираться.
Оделась потеплее, взяла ружье — стрелять я тогда только еще училась, но все же стреляла метко, — простилась с ребятами. Алеше вместо меня пришлось у плиты возиться, он меня заменял и на кухне и на метеоплощадке.
Все-таки до метеоплощадки он меня проводил. Как раз срок наблюдения подошел, не могла я его прогнать.
И увязались за нами собаки.
Были они для нас и радостью и горем. Любили мы их, грудастых, лохматых, а с кормежкой плохо было. Продукты у нас на строгом учете, не имеем права их на собак расходовать. Полагалось для них нерп набить и мяса впрок заготовить еще летом. А мы только осенью приехали, да и охотиться как следует не умели. Собаки прожорливы были до ужаса. А ребятам удалось только две нерпы подстрелить, из моря же достали только одну… Вот и приходилось собакам из своего пайка уделять, да где же их прокормишь? Вечно смотрели они на нас голодными глазами. Ребята мечтали медведя подстрелить, да белые медведи к нам не показывались, а зимой о нерпах нечего было и думать.
Увязались за мной собаки. Алеша их еле-еле отозвал и с собой на полярную станцию увел.
Я долго смотрела ему вслед. Было полнолуние. Далеко видно. Алеша мне все шапкой махал. Я ему крикнула, что он уши поморозит.
Спустилась я с берега на лед и направилась по ледяному полю к нашей снежной избушке. Дорогу я знала, но на всякий случай по звездам курс держу, чтобы не сбиться с пути. Это меня Миша научил.
Отошла я от берега, скрылся он вдали, вокруг простор, залитый лунным светом. Остановилась я, смотрю на льды и словно впервые их вижу.
Одна я в пустыне. Тишина мертвая. Хоть бы в ушах зазвенело, и то бы обрадовалась. А тут словно оглохла. Даже страшно мне стало. Как будто на Луне или на какой-нибудь другой мертвой планете очутилась. Тихо… Мертвый блеск…
И такой я себя слабой, маленькой почувствовала, что хоть реви. Первым делом, конечно, про Алешу вспомнила. Ведь когда с ним последний раз на зимовку возвращались, ничего такого не чувствовала. Что значит одиночество!
Крикнула я для храбрости. А голос мой, как в вате, пропал…
Совсем меня ужас взял. Теперь уж и крикнуть рада, а горло перехватило. Звука нет. Так во сне бывает. Все тихо вокруг, и мрачно так блестит. Хоть бы тень какая-нибудь пробежала, что ли…
Чувствую — не могу идти. Хоть назад поворачивай и беги, спасайся. А отчего, сама не знаю. В детстве из темной избы или из сарая вот так же в холодном поту выскакиваешь…
И вдруг слышу треск… Раньше тишина, словно слух от тебя отняли, а теперь треск. Легкий такой, словно искрит что-то вдали.
Ну, думаю, с ума схожу, мерещится. И гордость сразу свою потеряла. Алешу бы позвать, так ведь далеко уже отошла.
