– Письмо?
– Письмо.
У Саши дрожали руки, когда она доставала из раскрытого конверта сложенный вчетверо листок. Никогда не думала, что придется пережить нечто подобное. К тому же она чувствовал на себе пристальный взгляд Овсянниковой.
– Что же вы не читаете? Боитесь? – насмешливо спросила та.
– С чего вы взяли?
– Я бы хотела увидеть, как вы читаете.
– Хорошо. – Лескова расправила лист.
«Дорогая Саша! Обращаюсь к вам так, потому что сейчас мне никто не может запретить называть вас и дорогой, и любимой. Вы ведь все поняли, только пытались, как положено, свести наши отношения к сугубо деловым. Вы и сами испытывали ко мне то, что называют симпатией, влюбленностью, но боролись с собой. Сколько раз в жизни вам приходилось бороться с собой? В вас столько внутренней силы, а вот во мне больше не осталось. Я напишу то, что поймете только вы: моя мама сложила мозаику моей жизни по собственному усмотрению, но в этом последнем шаге не вините ее. Никто не виноват в том, что я больше не хочу жить.
Это желание уйти зрело во мне долго, не один год. С того самого дня, как я почувствовал внутри пустоту. Если бы вы знали, как невыносимо тяжело жить с вакуумом внутри. Я попытался заполнить его любовью к вам, но вы четко дали понять, что это невозможно. У меня были две жены. Обеих я любил, но мама любила меня больше и отвоевала для себя. У меня есть дети, но я не общаюсь с ними, потому что их матери считают меня тряпкой. У меня есть прибыльная работа, но изо дня в день мне приходится кривить душой или тем, что от нее осталось. Как вам такая картина? Удивлены, ведь я и половины не рассказывал во время наших встреч. Это не имело смысла с самого начала. На этой земле нет любви. Даже слов нет, чтобы ее выразить. Вы смогли убедить меня в этом, и какое-то время я сопротивлялся по инерции. Нет любви, нет души, нет смысла, нет человека. Вы сами-то есть? А вот меня нет. Прощайте. Ваш Леонид».
Саша подняла глаза, полные слез. Инна Станиславовна презрительно хмыкнула.
– Расчувствовались, Александра Олеговна?
– Вы наверняка прочли это письмо, – сдавленным голосом ответила Лескова.
– Не буду лгать – прочла.
– И после этого вы смотрите на меня как на виновницу происшедшего? Вы пришли только за тем, чтобы увидеть, насколько мне будет больно? Вам стало легче? – Саша чувствовала, что срывается. Еще немного, и она скажет то, чего не должна говорить ни в коем случае.
– Я знаю одно: ему никогда не было уютно на этом свете, – Инна Станиславовна поднялась, – надеюсь, на том будет лучше.
Лескову покоробило от того, как спокойно она произнесла эти слова. Как будто потеря сына не стала для нее трагедией, невосполнимой потерей. Овсянникова выглядела усталой, удрученной, но, по мнению Саши, не убитой горем.
– Вашей выдержке можно только позавидовать, – тихо произнесла Саша.
– А вы приготовились к истерике, крикам, слезам, причитаниям? Нет, я не доставлю вам такого удовольствия! – Овсянникова направилась к дверям.
Теперь она шла еще тяжелее. Казалось, она едва переставляет ноги. Саша жалела о своих словах, но их было не вернуть. Женщина подошла к двери и, не поворачиваясь, сказала:
– Как вы, бездушное существо, позволяете себе вмешиваться в судьбы других людей? Вы – пустышка! Женщина, которой за сорок, без семьи, без детей, без привязанностей – ничего из себя не представляющий биологический объект. Вы вампир! Все эти годы вы питались несчастьями других, самоутверждались за их счет. Интересно, когда же вы остановитесь? Или что вас остановит? Может быть, смерть Леонида? Или еще чей-нибудь уход?
Инна Станиславовна вышла из кабинета, бесшумно закрыв за собой дверь. Саша автоматически подошла к своему столу, села в кресло, положив перед собой письмо Овсянникова. Она не собиралась перечитывать его. Положила на него ладони и закрыла глаза. Она ощутила, как тысячи невидимых иголок впиваются в ее руки. От каждого укола по телу разливался жар, от которого Сашу бросило в пот. Она отдернула руки и резко открыла глаза.
Лескова закурила, забыв включить очиститель воздуха. Серое облако дыма обволакивало ее, а слезы, застилая глаза, делали привычные очертания размытыми. Александра откинулась на высокую спинку кресла. Ей всегда было уютно на работе. Иногда здесь она чувствовала себя лучше, чем в домашней обстановке. Дома ее ждала тишина, порядок, привычный уклад, а здесь все подчинялось иным законам. Не все можно было предугадать, и в этом была своя прелесть. Как проверка на прочность – сколько еще можно копаться в человеческих слабостях и пороках без ущерба для своего «я»?
