Григорий все говорил, говорил. Смеялся, вставляя свое «в общем» едва ли не в каждое предложение, обещал сводить в секонд-хенд, подобрать чего-нибудь по плечу, познакомить с какой-то Машкой. Я кивал, бормотал что-то в ответ иногда, а сам все больше и больше погружался в полумрак сна. Наконец мною овладела странная одурь, когда и не спишь, и не бодрствуешь, а так, где-то на середине. Григорий на моих глазах стал расширяться, увеличиваться, теряя плотность, очертания, и я увидел, что внутри его пусто, нет ничего, только внешняя оболочка мыкается по свету, без цели и смысла. Мне сделалось жаль этого человека, который уже, наверное, родился таким, с пустотой внутри.
А потом я заснул. Как свет выключился.
– Эй, паря! – Кто-то тряс меня за плечо. – Вставай давай, в общем. Бомжа ноги кормят, сам понимаешь.
Я открыл глаза.
Григорий уже копошился возле чайника, чем-то бренча. На первый взгляд ничего не изменилось. Темная каморка. Тусклая лампочка.
– Вставай, сейчас чайку попьем, и вперед, – снова сказал Григорий.
– А времени сколько? – Подниматься с лежака было очень трудно. Ноги от неудобного положения затекли и болели, жутко чесалась голова.
– А бес его знает. У меня часов нет, сам понимаешь. Сейчас пойдем по бакам пройдемся, там около завода с ночной смены выбрасывают. А потом в барахолку заглянем, а то видок у тебя… Сам, в общем, понимаешь.
Я попытался встать. Получилось не сразу.
– У-у… – протянул Григорий. – Эк тебя разморило. Ты вообще, конечно, меня извини, но ты откуда такой взялся? Оно все, конечно, сам понимаешь, дело твое… Интересно просто.
– А что? На бомжа не похож?
– Похож-то, может, и похож. В такую рванину хоть банкира выряди, хоть бандита, все на бомжей похожи будут. У меня своя идейка есть, вроде как люди, они, ну, как собаки. Есть породистые, а есть дворняги обычные. Так вот ты как пудель, на помойку выброшенный. Дворняга – что? Кинули ее, пнули, ну и да наплевать. Встанет, сам понимаешь, отряхнется и дальше пойдет. А породистому тяжко.
– Ладно, – пробормотал я. – Породистый или нет, перебьюсь. Подыхать я не намерен.
– А что намерен?
Я открыл было рот, чтобы ответить, но понял, что вопрос задал не Григорий. Это проснулись мои «гости».
Появились, значит. Где ж вы были, сволочи, когда я в подвале от крыс шарахался? Скоты, провокаторы чертовы.
Мы с Григорием попили жидкого, страшненького вчерашнего чайку с ссохшимся батоном и направились к заводским помойкам.
– Что за завод-то? – спросил я своего нового знакомого.
Спросил, а ответа уже не услышал. Улица, по которой мы шли, была мне до боли знакома. Многомного лет назад, давным-давно, когда мир был прост и понятен, когда будущее было расписанным табелем, когда школьные оценки еще имели значение, я шел по этой аллее, полный надежд, на свою первую работу. И именно отсюда меня турнули «по сокращению».
«Я программист. Программист! А не лифтер-полотер», – услужливо подкинула память.
Навстречу мне шли люди. Усталые, с ночной смены. Никто не смотрел в мою сторону, но мне казалось, что каждый из них повторяет: «Ты сопливый дурак! Ты сопливый дурак! Ты – ничто!»
Я ежился, отворачивался, норовил спрятаться за спину Григория, который бодренько топал впереди, что-то бормоча и рассказывая.
«Боже, как стыдно…»
В каждом лице я видел кусочек себя. Частицу. Я мог бы быть таким и таким. В лицах рабочих я видел истлевшие кусочки своей нерожденной судьбы. Я мог бы быть таким как они, но чем я стал? Когда-то мне казалось, что быть рабочим, лифтером-полотером, – это недостойно, стыдно, для тех, кто ничего не смыслит в жизни, для тех, кто не может добиться большего. Вот я и добился…
Пряча глаза, я добрался до забора, который отделял заводскую столовую. Сетка с крупной ячеей блестела от утренней влаги.
– Сейчас, – сказал Григорий. – Сейчас все будет, как в лучших домах Лондона. Сам понимаешь, у меня тут схвачено.
Он подобрал камушек с земли, взвесил на ладони, выбросил, выбрал другой. И, придирчиво рассмотрев его с разных сторон, запустил в светящееся теплым светом окошко. За стеклом мелькнула чья-то усатая физиономия.
– Эй, Петрович! Петрович! – негромко крикнул Григорий. – Это я. Это Гриша. Петрович!
Загремел замок, и из дверей высунулась заспанная повариха с раскрасневшимся лицом.
– Гришка, тебе чего?
– Мое почтение вам, Марья Дементьевна. Леонид Петрович там?
За дверью гулко прокашлялись, и на улицу вышел, застегивая штаны, усатый мужик в гимнастерке.
– Гришка, опять как всегда?
– Ну да, Петрович, ну да. Как же ж иначе?
– Ну, если как всегда, то валяй. Перелазь.
– Ща.
И Григорий с неожиданной для него прытью перемахнул через забор. Обернулся ко мне:
– Чего ждешь, давай сюда. Быстро надо.
Я преодолел сетку со второй попытки.
Петрович внутрь нас не пустил, брезгливо оглядев меня, буркнул что-то вроде «Сейчас вынесу» и приволок четыре увесистых пакета.
– От спасибо, Петрович, от спаситель, благодетель… – забормотал Григорий.
– Ладно, ладно. Давай, Гриш. Как всегда, в общем. Понимаешь…
Из пакетов одуряюще пахло едой.
