Таким образом, если пересмотреть этот вопрос с точки зрения здравого смысла и опыта, становится очевидным, насколько опасны обычные попытки воздерживаться от сна во что бы то ни стало. Это заблуждение, по-видимому, было причиной нескольких десятков смертных случаев во время зимовки китобоев у о. Гершеля. Заблудившиеся люди воображали, что сон означает верную смерть, и пытались бодрствовать в течение неопределенно долгого времени. Этого можно было достигнуть лишь путем непрерывного хождения взад и вперед. Но в паническом настроении, вызванном боязнью замерзнуть, люди ходили быстрее, чем следует, и постепенно утомлялись. Увлажненная потом одежда превращалась в «хороший проводник тепла», т. е. уже не защищала от холода. Наконец, в состоянии крайнего истощения человек переставал бороться со сном. Засыпание при таких условиях, конечно, может окончиться смертью. Но если человек без всякой паники ложится спать, как только почувствует утомление или сонливость, и в особенности, если он это сделает прежде, чем его одежда будет увлажнена потом, то, чем дольше он сможет проспать, тем лучше и безопаснее будет для него.
Я пролежал на моем холмике около часа; через каждые 10–15 минут я вставал, чтобы встряхнуться и восстановить кровообращение, а затем снова ложился. Под утро сквозь поредевшие тучи стали просвечивать проблески зари и снегопад уменьшился. В 6 часов я встал и пошел на юг. К 7 часам ветер был средней силы, и можно было различать темные предметы на расстоянии около 500 м. Это позволило мне идти быстрее, описывая зигзаги под менее острыми углами, так что теперь я проходил примерно 1,5 мили в час. На берегу я теперь искал не столько судно (так как уже знал, что оно должно находиться у островка), сколько человеческие или санные следы, которые должны были идти с корабля на сушу и обратно.
В половине одиннадцатого, во время одного из моих зигзагов в сторону моря, я увидел санную колею, которая, по-видимому, была проложена не более недели назад и вела на сушу. Пройдя по этой колее около полумили, я набрел на следы ночлега двух-трех человек, у которых, по-видимому, было не более пяти собак, причем последние были запряжены в сани гуськом. По этому признаку я смог определить, что здесь побывала запряжка Наткусяка, так как остальные наши упряжки запрягались попарно, как принято в Номе (упряжку гуськом я предпочитаю для рослых собак, везущих тяжелый груз, тогда как второй способ более пригоден, если требуется быстрая езда). От этой стоянки санная колея вела прямо к морю. Истолковав все найденные мною следы по методу Шерлока Холмса, я пришел к следующему заключению: люди, ночевавшие здесь, были вынуждены это сделать, так как вечером они заблудились; на следующее утро им удалось увидеть судно или какой-нибудь известный им объект, позволяющий определить местонахождение судна (в противном случае они отправились бы вдоль берега, вместо того чтобы повернуть прямо к морю). Через несколько минут ходьбы это заключение подтвердилось, так как сквозь метель я увидел впереди, на расстоянии 300–400 м, мачты «Полярной Звезды». Это было в половине первого, а из лагеря возле о. Бернарда я вышел накануне около 8 часов утра, т. е. 29,5 часов назад.
Здесь уместно будет упомянуть, что, как показал мой личный опыт, человек, привыкший к абсолютной нерегулярности в еде, может очень долго пробыть без пищи, не ощущая голода; я полагаю, что это обстоятельство представляет некоторый интерес, так как при обычных условиях мало кому случается производить эксперименты в этом направлении. В течение второго года моего пребывания у эскимосов я привык уходить утром без завтрака и, проведя весь день на охоте, вечером есть два раза в течение 3–4 часов; такой распорядок оказался удобным и не причинял мне никаких лишений. Впоследствии я часто проводил без пищи по 20–30 часов, при непрерывной или почти непрерывной ходьбе. К концу подобной прогулки я никогда не испытывал более острого аппетита, чем рабочий, обедающий после трудового дня в нормальное время или с небольшим опозданием.
На «Полярной Звезде» мне был оказан самый теплый и приветливый прием. Меня поспешили накормить, но я был не в состоянии приступить к еде, пока не договорился о продолжении поисков Эмиу: он не прибыл сюда, и его отсутствие внушало все более серьезные опасения. Уилкинс собирался немедленно запрягать собак, чтобы ехать на поиски; но метель опять стала усиливаться, и уже темнело, так что до следующего утра ничего нельзя было предпринять.
Зимняя база Уилкинса была устроена удобнее и целесообразнее, чем прочие наши зимние базы. Ему никогда не случалось прежде устраивать арктический лагерь, и никто из его группы не имел предвзятых мнений по этому вопросу, а потому инициатива Уилкинса ничем не была стеснена.
