Я давно заметил, что на больших водоёмах, где гнездится или останавливается на какое-то время перелётная птица, перед вечерней зарёй наступает час тишины. Вот, вроде, ещё недавно видел то там, то тут перелетающие парочки и мелкие стайки уток, в одной стороне призывно кричала крякуха, в другой – перекликались чирки. И вдруг, – отбой! Будто кто-то строгий и требовательный отдал приказ, по которому все затихли и смолкли. Бывает, что в это время затихает даже ветер, морщивший весь день воду. И в полной тишине наступит закат. Исчезнут тени. Небо на закате окрасится в бледно-розовые тона, чётко обозначатся кромки облаков. Свет зари упадёт на застывшую воду, какое-то время на ней будут отчётливо видны: каждая коряжка, каждый листик и стебелёк старого камыша. Но потом начнёт темнеть. Погаснут краски, всё станет голубовато-серым.
Знакомая коряга вдруг покажется плывущей уткой, и рука невольно потянется к ружью. И тогда – первым с болотной кочки поднимется в потемневшее небо бекас. Почти невидимый на фоне облаков, он в своём стремительном полёте наберёт высоту и ринется вниз, сложив наполовину крылья и, издавая вибрирующими перьями хвоста те самые, чарующие настоящего охотника звуки, из-за которых и зовут бекаса небесным барашком.
Это будет сигнал, сигнал для всех. Заскользят в небе другие бекасы, продолжительно и звучно затрубят на ближнем болоте журавли, с кряканьем поднимутся с плёсов утки и полетят к мелководью на кормёжку и ночлег. Над береговыми лужами закричат и закувыркаются в виртуозном брачном полёте чибисы, а кроншнепы закружатся в планирующем полёте. Взлетев на вершину прибрежной ёлки, страстно забормочет тетерев о чём-то своём – лесном, заветном. И даже белый куропач в заболоченном ивняке закартавит, запричитает скороговоркой. Однажды я очутился рядом и смог расслышать отчётливо его крик. Он будто усмехался, говоря о ком-то: «Ах, Аррвид, какой коварный, коваррный, коварррный». Только гуси на дальних присадах не подчинятся приказу. Может, и покричат немного, но останутся на месте. Их час наступит позже. Сколько раз, но уже в полной темноте, слышали мы пролетающие над нашими головами стаи. Но – только слышали и, конечно, надеялись на скорую встречу.
Даже в таком отлаженном и надёжном механизме, как природа, бывают сбои и накладки. Как-то безнадёжно опустилось в тёмную тучу солнце. Вспыхнувшая, было, над лесом заря сразу померкла. Резко похолодало. Бекас «проблеял» несколько раз и, устыдившись, исчез, – никто не подхватил его зов. Протянуло низом несколько уток и – всё! Сколько надежд и крах… Испорченная, пропавшая зорька, как обидно! С той стороны, куда уехали приятели, донёсся одиночный выстрел. Единственный! Быстро стемнело. Я уже не различал кусты на той стороне моего плёса, хотя до него было не более тридцати метров. Тучи на западе чуть разошлись, открывая маленькую розовую полоску, и, повернув к ней лицо, я увидел на воде её отражение. Ветра не было, и на застывшей глади, на чуть заметной светлой полосе мне померещилось движение. Будто её расчерчивали угловатыми штрихами. Такой след оставляет на тихой воде плывущая птица…Я взял в руки ружьё. Ни мушки, ни конца стволов на фоне тёмной воды уже не было видно. Ну, и пусть!
Всю злость, всю обиду, все несбывшиеся надежды вложил я в моментальный дуплет. Куда-то – в ту сторону… Охотники редко воспринимают свои выстрелы, как громкий звук. Но то, что произошло после, показалось мне громче любой стрельбы. Там, на воде, что-то заплескалось, захлопало, не то загоготало, не то захрюкало и стало разбегаться в разные стороны, не умолкая. Лишь только знакомого звука взлетающей птицы я не услышал. И открыл по этим мечущимся, непонятным звукам лихорадочную стрельбу. Собрав потом стреляные гильзы, я насчитал одиннадцать штук.
Наконец, всё стихло. После ярких вспышек выстрелов я уже не видел ничего. Оказалось, что я стою в скрадке во весь рост. Когда успел? Сел, положил на колени ружьё. Стволы были ощутимо тёплые, и я отметил, что это мне приятно. Какое-то время обалдело сидел, не в силах осмыслить происшедшего. И вдруг услышал невдалеке голоса и увидел свет фонарика. Как я обрадовался! Сразу спало наваждение, я был уже не один. Сейчас подъедут мои товарищи, и мы разберемся во всём.
– Ну, как делишки? – молвил Ушастый, подъезжая.
– Какие тут к чёрту делишки, одни задвижки, – раздражённо ответил я, – А как у вас?
– А у нас один бекас, это раз – продекламировал Игорёша, – В плёсе плещется плотва – это два, а в-четвертых, наша мама… – он помедлил – Чего это ты такую стрельбу во тьме устроил, я тебя спрашиваю, а?
– Да вот, что-то плавало, плескалось, и стал стрелять, – пытался оправдаться я, – Может, утки какие…
– Видишь, Лёнчик, у него что-то плавало и плескалось, – этаким театральным голосом продолжал наш предводитель, – И теперь его островное и пённое величество разрешает нам эти, учинённые им всплески отыскать. Я правильно понял?
