Телеграмма. Бланк с наклеенными когда-то белыми, а теперь пожелтевшими бумажными лентами. Заправленный в полиэтиленовый пакет, заклеенный по углам пластырем – как большая ценность. Текст на лентах: «уволился тчк приезжаю двадцатого тчк собирайтесь тчк дмитрий тчк». «Тчк» – это точки, за них платили как за букву, папа не поскупился. Самым важным, как мне показалось, в этой телеграмме было множественное число в глаголе «собирайтесь». Он увозил и маму, и меня, новорожденную.
Я уже вам говорила, что мое первое впечатление не было шоком, роковым и трагическим потрясением. Даже несколько весело стало. Во дают! Страсти-то, страсти! Шекспир отдыхает. Очень хотелось отмыться от пыли, а негде и нечем. Только руки да лицо сполоснуть из привезенной бутылки воды с газом. Это злило.
Мама не спала, меня ждала. Я бухнула перед ней сумку, хохотнула и отправилась в душ. Вернулась чистая и довольная, усталая и злорадная, в банном халате, вытирая мокрые волосы полотенцем. Мама разложила письма на постели. Худенькая, в сиротской ночной рубашке, она любит такие – байковые с начесом, вечно мерзнет. Гладит одной ручкой письма, другой телеграмму к груди прижимает. Трогательно – умереть. Старики все-таки очень умилительны со своей патетикой.
– Теперь ты все знаешь, Алла, – сказала мама.
– Почти все, остались белые пятна. – Я присела рядом, продолжая вытирать волосы.
– Я не могла родить ребенка.
– Понятно. А почему вместе с папой нельзя было обсудить усыновление-удочерение? И не устраивать ему, вернувшемуся из тяжелейшего похода, натуральный ад?
Мама дернулась, как от пощечины или спазма, выстрелившего в спине. Мне почему-то показалось, что этот спазм у нее привычный. Странно, никогда на спину не жаловалась.
– Мама, тебе плохо? – всполошилась я. – Лекарство?
– Нет-нет, все хорошо, – она принялась складывать письма обратно в коробку. Сверху, еще раз погладив, положила телеграмму. – Моя глупая сентиментальность. Аллочка, сожги эту коробку, пожалуйста!
– Ладно. Ты не ответила на мой вопрос. Почему папа был против чужого ребенка?
– Надеялся, хотя врачи сказали, что без вариантов. Он считал, что брошенный ребенок… Какие родители бросают детей? Этот ребенок несет в себе печать порока. На генном уровне. А я говорила, что любой ребенок чист, и если растет в любви, то любые плохие гены сгинут, не проявятся…
Мама рассказывала, что позвонила мама, ее мама, моя бабушка. У них в роддоме женщина отказывается от ребенка, девочки, три кило двести, здоровенькая. Женщина русская и отец не из киргизов. Мама моя провела бессонную ночь, написала письмо папе, оставила на столе на кухне и рванула в Пржевальск. Она говорила, что, увидев меня, сразу поняла, что я ее долгожданная доченька, что я славная…
Она говорила, но я плохо слушала.
В начале своей исповеди я вам сказала про жутко-роковую власть слов – крючков, символов, спрессованных в группы. Произнесенные в нужный момент, они ранят, убивают или воскрешают, помогают жить дальше. Слова-ключи, слова-шифры, слова спасители и убийцы. Меня вдруг пронзило: я бракованная – без роду, без племени, брошенная, с внутренними пороками, которые природные, наследственные, которые передались моим детям и перейдут внукам. Скажете, глупость? Заблуждение? Но в тот момент подобные категории не участвуют, есть только страшное открытие.
По моему лицу мама, видимо, поняла, что сказала лишнее, что я в ужасе. И она, мама…Вы видели, как инсульт случается? И не приведи вам господи! Сначала даже не так страшно, как обморок, потом… Нет, не могу.
Я заорала, прибежал муж, не знал, за кого хвататься: за меня безумную или за тёщу, которая свалилась на пол. Потом мы звонили в «скорую» и нашему другу-врачу, который назвал хорошую клинику, но туда не хотели брать без предоплаты, а «скорая» в этом случае не имела права к ним везти. Звонили по долям и весям, среди ночи будили всех, кто может помочь, а мама лежала на постели – не мертвая, но и не совсем живая. Она и сейчас такая. Дело еще в том, что у мамы кардиостимулятор. За несколько месяцев до инсульта поставили. Врач предложил вшить кардиостимулятор, как отказаться, если маме лучше будет? И вот сейчас мозг у нее едва теплится, а сердце стучит и стучит.
