– Здесь нам было так хорошо, – недовольным тоном сказала Ксавьер.
– Мне плевать на песни Лизы, – заявил Пьер, – спустимся через четверть часа.
Никогда он ничего не решал самовольно, не посоветовавшись с Франсуазой. Она почувствовала, как кровь прилила к ее щекам, и заметила:
– Это не очень любезно.
Тон показался ей более сухим, чем она того хотела, но она слишком много выпила, чтобы полностью контролировать себя. Не спуститься было просто неприлично; не станут же они подчиняться капризам Ксавьер.
– Они даже не заметят нашего отсутствия, – с решительным видом заявил Пьер.
Ксавьер улыбнулась ему. Каждый раз, когда ради нее жертвовали чем-то, а в особенности кем-то, на ее лице появлялось выражение ангельской кротости.
– Отсюда никогда не следовало бы спускаться, никогда, – со смехом сказала она. – Мы заперли бы дверь на ключ, и нам поднимали бы еду с помощью специального механизма.
– И вы научили бы меня делать различия, – подхватил Пьер.
Он нежно улыбнулся Франсуазе.
– Это маленькая ведунья, – сказал он, – она смотрит на вещи неискушенными глазами по-новому, и вот теперь вещи начинают существовать для нас именно такими, какими она их видит. В другие разы мы просто пожимали руки, была лишь череда мелких забот: в этом году благодаря ей у нас настоящая Рождественская ночь!
– Да, – отозвалась Франсуаза.
Слова Пьера были обращены не к ней и не к Ксавьер; Пьер говорил для себя самого. В этом и заключалась самая большая перемена: раньше он жил ради театра, ради Франсуазы, ради идей, с ним всегда можно было сотрудничать; но принимать участие в его отношениях с самим собой не было никакой возможности. Франсуаза выпила свой бокал. Ей предстоит раз и навсегда решиться прямо взглянуть на все изменения, которые произошли. Вот уже многие дни все ее мысли были пропитаны горечью: то же самое должно было быть внутри у Элизабет. Не следовало вести себя как она.
«Я хочу ясно все видеть», – сказала себе Франсуаза.
Однако голова ее полнилась нескончаемым красноватым и едким кружением.
– Надо спускаться, – сказала она вдруг.
– Да, на этот раз надо, – согласился Пьер.
Лицо Ксавьер исказилось:
– Но я хочу допить свое шампанское.
– Пейте скорее, – сказала Франсуаза.
– Но я не хочу пить скорее, я хочу пить, докуривая сигарету. – Она откинулась назад. – Я не хочу спускаться.
– Вы так хотели видеть, как танцует Поль, – сказал Пьер. – Пошли, мы непременно должны спуститься.
– Ступайте без меня. – Ксавьер поудобнее устроилась в кресле и с упрямым видом повторила: – Я хочу допить свое шампанское.
– Тогда до встречи, – ответила Франсуаза, открывая дверь.
– Она опустошит все бутылки, – с тревогой заметил Пьер.
– Она невыносима со своими капризами, – отозвалась Франсуаза.
– Это не капризы, – резко ответил Пьер. – Она радовалась, заполучив нас ненадолго для себя одной.
Ну разумеется, как только Ксавьер проявляла интерес к нему, ему все казалось превосходным; Франсуаза чуть было не сказала ему об этом, но промолчала. Она теперь многое хранила при себе.
«Не я ли сама изменилась?» – подумала она.
Внезапно она была ошеломлена, почувствовав, сколько враждебности она вложила в свою мысль.
На Поль было что-то вроде белой шерстяной гандуры[3]; в руках она держала маску из сетки с мелкими клеточками.
– Знаете, я оробела, – с улыбкой призналась она.
На сцене оставалось не так много людей; Поль закрыла маской лицо, за кулисами зазвучала бурная музыка, и она ринулась вперед. Она изображала бурю, сама превращаясь в неистовый ураган. Резкие, назойливые ритмы, подсказанные индусскими оркестрами, сопровождали ее движения. Туман в голове Франсуазы рассеялся; она ясно видела, что происходит между ней и Пьером. Они возвели прекрасные, безупречные конструкции и укрывались под их сенью, не беспокоясь больше о том, что же они могли в себе заключать. Пьер все еще повторял: «Мы одно целое», – однако она обнаружила, что он жил сам по себе. Не теряя свою безупречную форму, их любовь, их жизнь медленно лишались содержания, подобно тем большим гусеницам с неуязвимой оболочкой, которые носят между тем в своей мягкой плоти крохотных червячков, старательно их чистящих.
«Я поговорю с ним», – подумала Франсуаза. Она почувствовала облегчение; существовала опасность, от которой, однако, они будут защищаться вместе; надо было только более внимательно относиться к каждому мгновению. Повернувшись к Поль, она постаралась следить за ее прекрасными движениями, не давая себе отвлекаться.
– Вам следует как можно скорее дать концерт, – с жаром сказал Пьер.
– Ах, я как раз раздумываю, – с тревогой отозвалась Поль. – Берже говорит, что это не то искусство, которое самодостаточно.
– Вы, верно, устали, – сказала Франсуаза. – У меня наверху подходящее шампанское, пойдем выпьем в фойе, там будет удобнее, чем здесь.
Сцена была чересчур большой для малого числа оставшихся и усеяна окурками, косточками и обрывками бумаги.
– Вы принесете пластинки и стаканы, – обратилась Франсуаза к Инес и Канзетти.
Она увлекла Пьера к электрощитку и опустила ручки.
