– Мне хотелось бы поскорее со всем покончить, чтобы пройтись немного только вдвоем, – сказала она.
– Ну конечно, – ответил Пьер, с некоторым любопытством взглянув на нее. – Тебе нехорошо?
– Да нет, все в порядке, – сказала Франсуаза. В ее голосе прозвучала нотка раздражения. Пьер, похоже, не думал, что она может быть уязвима не только телом.
– Но мне хочется побыть с тобой. Такого рода вечера угнетают.
Они начали подниматься по лестнице, и Пьер взял ее за руку.
Она пожала плечами, голос ее слегка дрогнул:
– Когда смотришь на жизнь людей – Поль, Элизабет, Инес, – это производит странное впечатление. Задаешься вопросом, как будут судить твою со стороны.
– Ты недовольна своей жизнью? – с тревогой спросил Пьер.
Франсуаза улыбнулась. В конце концов, это было не так уж важно – как только она объяснится с Пьером, все пройдет.
– Дело в том, что нельзя иметь доказательств, – продолжила она. – Нужен поступок, подтверждающий верность своим убеждениям.
Она умолкла; с напряженным и почти мучительным выражением лица. Пьер пристально смотрел на дверь наверху лестницы, за которой они оставили Ксавьер.
– Она должна быть мертвецки пьяной, – сказал он.
Отпустив руку Франсуазы, он торопливо поднялся по последним ступенькам.
– Ничего не слышно.
Он застыл на мгновение. Тревога, которая заставила вытянуться его лицо, была не такой, какую вызывала у него Франсуаза, воспринятой со спокойствием; она причиняла ему боль.
Франсуаза почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек; если бы он вдруг ударил ее, шок не был бы сильнее. Никогда она не забудет, как эта дружеская рука без колебаний оставила ее руку.
Пьер толкнул дверь; на полу перед окном Ксавьер глубоко спала, свернувшись клубочком. Пьер склонился над ней. Франсуаза взяла в шкафу коробку с едой, корзину бутылок и, не сказав ни слова, вышла; ей хотелось попытаться думать и плакать. Вот, значит, до чего они дожили: недовольная гримаса Ксавьер значила больше, нежели ее собственное смятение; а между тем Пьер продолжал говорить, что любит ее.
На проигрывателе звучала какая-то старая грустная мелодия; Канзетти взяла из рук Франсуазы корзину и расположилась за баром; она передала бутылки Рамблену с Жербером, взобравшимся вместе с Тедеско на табуреты. Поль Берже, Инес, Элуа и Шано сидели у больших оконных проемов.
– Мне хочется немного шампанского, – сказала Франсуаза.
В голове у нее шумело; ей казалось, что-то в ней: какая-нибудь артерия, или ребра, или сердце вот-вот разорвутся. Она не привыкла страдать, это было попросту невыносимо. Подошла Канзетти, осторожно державшая полный бокал; длинная юбка придавала ей величие молодой жрицы; между ней и Франсуазой внезапно возникла Элуа со стаканом в руке. На секунду Франсуаза заколебалась, потом взяла стакан.
– Спасибо. – Она с извиняющимся видом улыбнулась Канзетти.
Канзетти бросила на Элуа насмешливый взгляд.
– Берут реванш, какой могут, – прошептала она сквозь зубы; так же сквозь зубы Элуа что-то ответила, чего Франсуаза не расслышала.
– Как ты смеешь! И при мадемуазель Микель! – воскликнула Канзетти.
Рука ее обрушилась на розовую щеку Элуа; мгновение Элуа в замешательстве смотрела на Канзетти, потом набросилась на нее; схватив друг друга за волосы, они, сжав челюсти, принялись кружить на месте. Поль Берже устремилась к ним.
– О чем вы думаете? – сказала она, положив свои прекрасные руки на плечи Элуа.
Послышался пронзительный смех, с застывшим взглядом приближалась белая как мел Ксавьер. Пьер шел следом за ней. Все лица обратились к ним. Смех Ксавьер сразу смолк.
– Какая ужасная музыка, – сказала она и с мрачным, решительным видом направилась к проигрывателю.
– Подождите, я поставлю другую пластинку, – сказал Пьер.
Франсуаза взглянула на него со страдальческим изумлением. До сих пор, когда она думала: «Мы разлучены», – разлука эта все еще оставалась общим несчастьем, которое поражало их обоих, которое они будут устранять вместе. Теперь она понимала: быть разлученными означало переживать разлуку совсем одной.
Прижавшись лбом к стеклу, Элуа тихонько плакала. Франсуаза положила руку ей на плечо; она испытывала легкое отвращение к этому толстому маленькому телу, так часто трепанному и всегда остававшемуся нетронутым, однако это было удобное алиби.
– Не надо плакать, – произнесла Франсуаза, ни о чем не думая; в этих слезах, в этой теплой плоти было что-то успокаивающее. Ксавьер танцевала с Поль, Жербер с Канзетти; лица у них были угасшими, их движения – лихорадочными. Для всех эта ночь уже стала историей, которая оборачивалась усталостью, разочарованием, сожалением и приводила в смятение их сердца. Чувствовалось, что они страшатся момента ухода, но не испытывают удовольствия, задерживаясь здесь; у всех них появилось желание свернуться клубочком на полу и заснуть, как это сделала Ксавьер. Да и у самой Франсуазы другого желания не было. На улице под бледнеющим небом уже проступали черные силуэты деревьев.
Франсуаза вздрогнула. Рядом с ней стоял Пьер.
– Надо бы пройтись перед уходом. Ты идешь со мной?
– Иду, – ответила Франсуаза.
