– Мы проводим Ксавьер, а потом вдвоем пойдем в «Дом», – сказал Пьер. – На рассвете это так приятно.
– Да, – ответила Франсуаза.
У него не было необходимости быть столь любезным с ней. Чего бы ей хотелось от него – так это чтобы однажды он обратился к ней с тем неконтролируемым выражением лица, с которым склонился над заснувшей Ксавьер.
– В чем дело? – спросил Пьер.
Зал погрузился во тьму, и он не мог видеть, что губы Франсуазы дрожат. Она взяла себя в руки.
– Все в порядке, а что такое? Я не больна, вечер удался, все хорошо.
Пьер схватил ее за руку, она вдруг отстранилась.
– Возможно, я выпила немного лишнего, – со смешком сказала она.
– Сядь сюда. – Пьер устроился рядом с ней в первом ряду партера. – Скажи, что с тобой происходит. Похоже, ты сердишься на меня? Что я сделал?
– Ничего ты не сделал, – с нежностью сказала она, взяв Пьера за руку. Несправедливо было сердиться на него, он был с ней так безупречен. – Естественно, ты ничего не сделал, – повторила она сдавленным голосом, отпустив его руку.
– Это из-за Ксавьер? Ты прекрасно знаешь, между нами это ничего не может изменить. Как знаешь и то, что, если эта история тебе хоть в малейшей степени неприятна, стоит сказать лишь слово.
– Вопрос не в этом, – с живостью ответила она.
Ведь не с помощью жертв он сможет вернуть ей радость; разумеется, в своих обдуманных действиях он всегда ставил Франсуазу превыше всего. Но не к этому человеку, закованному в броню совестливой морали и продуманной нежности, обращалась она сегодня; ей хотелось пробиться к самой его сути, невзирая на уважение, субординацию и одобрение себя самой. Она сдержала слезы.
– Дело в том, что у меня сложилось впечатление, будто наша любовь начала стареть, – сказала она. Как только она произнесла эти слова, хлынули слезы.
– Стареть? – с негодованием повторил Пьер. – Но моя любовь к тебе никогда не была так сильна. Почему ты так думаешь?
Естественно, он сразу же попытался успокоить ее и успокоиться самому.
– Ты не отдаешь себе в этом отчета, – возразила она, – и это неудивительно. Ты настолько дорожишь этой любовью, что гарантировал ей безопасность вне времени, вне жизни, вне досягаемости; время от времени ты с удовлетворением думаешь о ней, но что с ней сталось в действительности, ты никогда не видишь.
Она разразилась рыданиями.
– А я хочу видеть, – добавила она, глотая слезы.
– Успокойся, – сказал Пьер, прижимая ее к себе, – я думаю, ты немного бредишь.
Она оттолкнула его. Он ошибался – она говорила не для того, чтобы ее успокоили, было бы слишком просто, если таким образом он мог обуздать ее мысли.
– Я не брежу. Возможно, я говорю с тобой сегодня, потому что пьяна, но я давно уже так думаю.
– Ты могла бы сказать мне об этом раньше, – сердито заметил Пьер. – Я не понимаю, в чем ты меня упрекаешь.
Он оборонялся; он терпеть не мог быть виноватым.
– Ни в чем я тебя не упрекаю, – отозвалась Франсуаза. – Твоя совесть может быть абсолютно спокойна. Но разве это единственное, что имеет значение? – страстно воскликнула она.
– Эта сцена бессмысленна, – сказал Пьер. – Я люблю тебя, ты должна это прекрасно знать, но, если тебе нравится не верить этому, у меня нет никакой возможности доказать тебе обратное.
– Верить, всегда верить, – сказала Франсуаза. – Именно так Элизабет удается верить, что Батье ее любит, и, возможно, верить, что сама она все еще любит его. Разумеется, это обеспечивает безопасность. Тебе необходимо, чтобы твои чувства всегда сохраняли одну и ту же видимость, нужно, чтобы они окружали тебя, аккуратно расставленные, незыблемые, и даже если внутри ничего уже не осталось, тебе это совершенно безразлично. Подобно окрашенным гробам, о которых идет речь в Евангелии[4], снаружи это сияет, это прочно, это надежно, время от времени можно даже все заново приукрасить прекрасными словами. – У нее снова хлынули слезы. – Вот только никогда не следует их открывать, кроме праха и пыли, там ничего не найдешь. – Она повторила: – Праха и пыли, это неоспоримая очевидность. У-у! – с презрением выдохнула она, спрятав лицо в его согнутой руке.
Пьер опустил руку.
– Перестань плакать, – сказал он, – мне хотелось бы поговорить разумно.
Он найдет прекрасные аргументы, и будет так удобно уступить им. Лгать себе, как Элизабет, Франсуаза не хотела, она ясно все видела и упорно продолжала плакать.
– Но все это не так уж важно, – тихо сказал Пьер. Он слегка ласково коснулся ее волос, она вздрогнула.
– Это важно, я уверена в том, что говорю; твои чувства неизменны: они могут пережить века, потому что это мумии. Это как те дамочки, – сказала она, с ужасом вдруг вспомнив лицо Бланш Буке, – это не шевелится, это целиком забальзамировано.
– Ты крайне неприятно ведешь себя, – сказал Пьер. – Плачь или рассуждай, но не все сразу вместе. – Он овладел собой. – Послушай, восторги, сердечные порывы – у меня это, конечно, редкость, но разве это составляет сущность любви? Почему именно это возмущает тебя сегодня? Ты всегда знала меня таким.
