Продолжать она не стала, у нее не было желания рассказывать. Это было на одной из крохотных улочек, возле торговца виноградом. Пьер купил ей огромную гроздь липкого муската. Место стоило пять су, и в зале были одни лишь дети. Ширина скамеек в точности соответствовала размеру их маленьких седалищ; в антрактах какой-то человек расхаживал с подносом, на котором громоздились стаканы со свежей водой, он продавал их по су за штуку, а потом он сел на скамью возле сцены. В руке он держал длинный хлыст, которым наносил удары детям, шумевшим во время спектакля. На стенах висели своего рода истории Роланда; куклы были великолепные, в рыцарских доспехах, совершенно не гнущиеся. Франсуаза закрыла глаза. Прошло всего два года, но это казалось уже чем-то доисторическим. Теперь все стало таким сложным: и чувства, и жизнь, и Европа. Ей-то это было безразлично, поскольку она пассивно давала себе волю плыть, словно обломок после кораблекрушения, но повсюду на горизонте виднелись черные рифы. Она плыла по серому океану, а вокруг нее всюду простирались битумозные и серые воды, и она лежала на спине, ни о чем не думая, ничего не опасаясь и ничего не желая. Она снова открыла глаза.
Разговор смолк. Ксавьер разглядывала свои ноги, а Жербер судорожно сосредоточился на горшке с азалиями.
– Над чем вы сейчас работаете? – наконец спросил он.
– Над «Случайностью» Мериме[5], – ответила Ксавьер.
Она пока так и не решилась пройти свою сцену с Пьером.
– А вы? – спросила Ксавьер.
– Над Октавом в «Прихотях Марианны»[6], но это только чтобы подавать реплики Канзетти.
Снова наступило молчание; Ксавьер с недобрым видом поморщилась:
– Канзетти хорошая Марианна?
– Я не нахожу, что для нее это странно, – ответил Жербер.
– Она вульгарна, – сказала Ксавьер.
Кивком Жербер откинул волосы назад.
– А знаете, возможно, я покажу номер с куклами у Доминики Ориоль. Это будет здорово, ведь начало у ее заведения, похоже, удачное.
– Элизабет говорила мне об этом, – сказала Франсуаза.
– Она-то меня и представила. Она там задает тон.
С восторженным и негодующим видом он поднес руку ко рту:
– А как она теперь важничает, это невероятно!
– Она при деньгах, о ней стали говорить, это вносит разнообразие в ее жизнь, – заметила Франсуаза. – Она стала потрясающе элегантной.
– Мне не нравится, как она одевается, – с явным пристрастием сказал Жербер.
Странно было думать, что там, в Париже, дни не походили один на другой. Что-то происходило, двигалось, менялось. Но все эти далекие волнения, смутные мелькания не пробуждали у Франсуазы никакого желания.
– Мне пора уходить, в пять часов я должен быть в тупике Жюль-Жаплена, – сказал Жербер. Он взглянул на Ксавьер: – Так вы пойдете со мной? Иначе Шано не выпустит роль.
– Я иду, – ответила Ксавьер. Она надела плащ и старательно завязала платок под подбородком.
– Вы еще надолго останетесь здесь? – спросил Жербер.
– Надеюсь, на неделю, – ответила Франсуаза. – А потом вернусь к себе.
– До свидания, до завтра, – немного холодно сказала Ксавьер.
– До завтра, – отозвалась Франсуаза.
Она улыбнулась Жерберу, который дружески помахал на прощание. Открыв дверь, он с обеспокоенным видом пропустил Ксавьер вперед. Верно, он спрашивал себя, о чем же он сможет с ней говорить. Франсуаза снова откинулась на подушки. Ей доставляло удовольствие думать, что Жербер испытывает добрые чувства к ней; естественно, он намного меньше, чем к Лабрусу, привязан к ней, однако это была личная симпатия, действительно обращенная к ней; она тоже очень его любила. Невозможно было представить себе более приятные отношения, чем эта дружба без особых претензий и всегда проникновенная. Она закрыла глаза, ей было хорошо; годы санатория… даже эта мысль не вызывала у нее никакого возмущения. Через несколько мгновений она все узнает: она чувствовала себя готовой принять любой вердикт.
Дверь тихонько отворилась.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Пьер.
Кровь прилила к лицу Франсуазы; присутствие Пьера доставляло ей больше чем удовольствие. Только с ним исчезало ее безразличное спокойствие.
– Мне все лучше и лучше, – ответила она, удерживая руку Пьера в своей.
– Тебе сейчас должны делать эту рентгеноскопию?
– Да. Но знаешь, врач думает, что легкое вполне восстановилось.
– Только бы они тебя не слишком утомляли, – сказал Пьер.
– Сегодня я полна бодрости, – сказала Франсуаза.
Сердце ее переполняла нежность. Как несправедлива она была, сравнивая любовь Пьера со старым окрашенным гробом! Благодаря этой болезни она убедилась в ее живой наполненности. Она была признательна ему не только за его постоянное присутствие, телефонные звонки, знаки внимания. Незабываемую радость доставило ей то, что кроме безусловной нежности она увидела у него страстную тревогу, которую он не сознавал и которая переполняла его. В такие минуты он не следил за своим лицом, обращенным к ней. Сколько бы ему ни говорили, что речь идет лишь о формальности, его терзало беспокойство. Он положил на кровать пачку книг.
– Посмотри, что я для тебя выбрал. Тебе это нравится?
