Торжествующий Епифан Родилов вместе со своими приближенными осматривал дом турецкого губернатора, когда туда вошел Панин.
– Выпьешь с нами, полковник? – протянул ему баклагу атаман.
– Отчего же не выпить с добрыми людьми, особенно если в горле пересохло, – усмехнулся Федор и, приложившись к фляге, сделал несколько глотков довольно крепкого вина.
– Вот это по-нашему, – захохотал Епифан. – Ей-богу, хороший бы из тебя казак получился, боярин!
– Я не боярин, а простой стольник и полковник.
– Ну так станешь! Нешто царь за эдакое дело тебе шапку боярскую не пожалует?
– Господь с тобой, атаман, нас ведь тут и вовсе не было. У государя Ивана Федоровича с османским султаном мир.
– Ишь ты… Может, тогда твоим людям и доля в добыче не нужна?
– Что моим драгунам в руки попало – считай, пропало! – усмехнулся Панин.
– Это правильно. Что в бою взято, то свято. А сам-то возьмешь чего али побрезгуешь?..
Тут их разговор прервал истошный женский крик. Видимо, подручные атамана добрались до гарема погибшего паши и нарвались на сопротивление. Вскоре из женской половины выбежала растрепанная женщина, лицо которой еще хранило черты былой красоты, и остановилась как вкопанная, со страхом и ненавистью глядя на казаков. Затем она увидела все еще лежащее на полу тело убитого супруга и, завыв, бросилась к нему. Сообразив, что тот уже никогда не встанет, она зарыдала, а затем резво вскочила и едва не вцепилась в лицо Епифана ногтями.
– Тю, еще и царапается!.. – изумился тот и потребовал: – Уймись, ведьма!
Увы, униматься вдова паши не пожелала, после чего воздух со свистом рассек клинок атаманской сабли, и женщина, обливаясь кровью, опустилась на пол рядом с мужем.
Остальные обитательницы гарема проявили полную покорность судьбе и не оказали ни малейшего сопротивления, позволив снять с себя украшения. Две из них были молодыми привлекательными женщинами вполне славянской наружности, а третья – черноволосой девочкой лет по виду тринадцати. Еще с ними была старуха-служанка.
– Это откуда же такие девицы-красавицы? – с улыбкой поинтересовался вездесущий Мишка Татаринов.
– С Полтавы, – робко ответила одна из них, бросив на молодого пригожего казака острый взгляд.
– Ишь ты, а зовут тебя как?
– Оксаной.
– А подружек?
– Это Ядвига, она полька, а младшая – Фатима, черкешенка.
– А вон та? – спросил Родилов, показав на зарубленную им женщину.
– Это Махфируз-хатун, – скривилась Оксана. – Старшая жена паши нашего. Ох и вредная была, стерва. Чуть что не по ее, сразу драться. В черном теле держала, жизни совсем не давала, чтоб ее трясца взяла![66]
– А за что она вас так? – спросил почувствовавший жалость Панин.
– За то, что веру их поганую принимать не хотели! – с готовностью ответила женщина.
– Врет! – обернувшись к полковнику, шепнул Татаринов. – Рубль за сто, обасурманились давно в неволе.
– Что с ними будет? – обратился к атаману Федор.
– Известно что, – пожал плечами Епифан. – Христианкам волю дадим, а прочих – в ясырь[67].
– А Фатиму?
– И ее.
– Послушай, атаман, – повинуясь какому-то внезапному чувству, попросил Панин. – Отдай мне девчонку?
– Что, приглянулась? – усмехнулся Родилов. – Я бы с радостью, но нельзя. Она – добыча! Хочешь – выкупи, но только если станичники супротив не будут. Если откажут, не обессудь, тут уж и я ничего не поделаю!
– Бачка атаман, – прервал Епифана неизвестно откуда взявшийся черкес в лохматой папахе, в котором Федор тут же признал лазутчика. – Ты говорил, что я смогу забрать одну пленную.
– Было такое, – согласился тот.
– Я хочу ее! – твердо заявил Махмуд и указал на юную соотечественницу.
– Слово дадено – что пуля стреляна. Раз договорились – забирай девку!
Тот довольно кивнул и, обернувшись к девочке, что-то сказал ей на своем гортанном языке, но та неожиданно воспротивилась. Вскочив со своего места, она мертвенно побледнела и принялась выкрикивать ему в лицо короткие отрывистые фразы, от которых лазутчик помрачнел, будто туча перед бурей. Тем не менее он схватил свою добычу и, не обращая внимания на протесты, завернул в бурку, после чего перекинул через плечо и направился к выходу.
Панин хотел было преградить ему дорогу, но Татаринов буквально повис на нем, не давая совершить оплошность.
– Не надо, полковник, – прошипел он Федору на ухо. – Ни атаман, ни казаки не позволят. Коль оговорено, что отдадим ему девчонку, так тому и быть!
