Что же касаемо российских факторий в Африке, то тут пока пусто выходит, потому, как выхода к морям в Россииматушки нет, не считая Архангельского городка. Но из Архангельска в Африку плыть – никаких припасов не напасешься! Да и не хаживали оттуда в Африку никогда. Хотя, верно, могли бы… Эх, коли б он сам был богатый купец! Заказал бы на голландских верфях парутройку судов, нанял бы команду, да поплыл бы на Золотой берег, или – КабоКорсо, как говорили португальцы. Основал бы факторию, да возил бы в ВестИндию рабов… в какойнибудь Чарльстон! Однако такое дело только очень богатому человеку под силу… Или компанию основать! РусскоАфриканскую! И будет тогда русский Золотой берег, Русская Африка! А чем мы хуже тех же шведов или датчан? Ничем не хуже. Только вот, морей у нас нету. И флота океанского…
Эх, мечты, мечты…
Никита Петрович, потянувшись, расплескал воду на пол. Глотнул рому… Эх, хорошо! Хорошото – хорошо… Кваску бы сейчас холодненького, из погреба! И – да, жениться, конечно, надо. Прямо по возвращении. Тоже вот такую небедную дворяночку найти. Чтоб походила на Серафиму! Или лучше на Марту! Вот ведь ведьмато нарвская! Ну, точно – ведьма. Не зря ее на костер хотели. Так ведь приворожила – и не захочешь, да вспомнишь ресницы пушистые, да темные мягкие локоны… большие жемчужносерые глаза… плоский животик, грудь тугую… А как она в постели! Ну, чудо, как хороша!
Так, на Марте и жениться! Она же нынче помещица, то есть Никите Петровичу ровня.
Думал ведь про это уже. И вот – опять. Ну, точно – приворожила…
В обширной комнате с изящной голландской мебелью стояла приятная полутьма – ставни были прикрыты от солнца. Вообще, тут ничего открытым не держали – боялись надоедливых москитов и змей. Вот и сейчас… Правда, дверьто была приоткрыта! И чьято черная тень метнулась в угол!
Бутурлин закусил губу. Пистолет – не пистолет, шпага – не шпага, а уж ножто он держал рядом всегда. Хороший нож, засапожный, работы тихвинских кузнецов. А нука… Сразу метнуть, или сначала спросить? Ну, раз сразу не бросились…
– Эй! Кто здесь?
Черная тень застыла… И вдруг бросилась на колени, сверкая белками глаз!
– Господин! Я тут… прибирать… Я – Ква… Квада.
Тьфу ты, Господи! Собственную служанку не признал! Да признаешь их, как же – все на одно лицо, черные, как черти, Господи прости! Ква – надо же…
– Да встань ты уже!
– Можно прибирать?
Поднявшись на ноги, служанка поклонилась. Она была одета – точнее, завернута – в кусок легкой узорчатой ткани длиной до самых пят и оставлявшей открытыми руки и плечи. Изящные, черные… а ладошки – розовые… как и вон, пятки…
– Господин, я открою ставни – темно? Или лучше зажечь свечу?
– Уж лучше ставни…
В свете проникших с улицы лучей Никита Петрович наконец разглядел служанку поближе. Это оказалась довольно юная девушка, большеглазая и вполне себе изящная, с курчавыми волосами и неожиданно миленьким лицом с орнаментом на щечках… Очень даже красивые рисунки, как и сама эта девушка, Ква…
– Смотрю, ты знаешь шведский?
– Я здесь уже два года, мой господин, – девушка неожиданно улыбнулась, показав крупные белые зубы. – Меня купили в Аккре. И как хорошо, что я оказалась здесь, в богатом доме! Прислуживала белой госпоже… Это лучше, чем за морем! Там ведь неизвестно что… да хранит меня Иисус и великий дух Мкеле! За море меня бы и продали, коли б я не выучила язык белых людей.
– Ты хорошо говоришь… Из какого ты народа?
– Нкрана… еще называют – нкрумы. Но мое племя жило не в Аккре, а совсем в другой стороне, недалеко от СанЖоржи…
– Нкраны – это га?
– Да, мой господин… Ты уже успел много узнать! Подлить еще воды?
– Пожалуй! Да, и принеси вина, если есть.
– В погребе есть мадера, мой господин.
Бутурлин махнул рукой:
– Давай мадеру! По такойто жаре все лучше, чем ром.
Служанка вернулась быстро. Принесла большой кувшин и кадку с водою. Поставив кувшин на столик, наклонилась, вливая воду… Изпод тонкой ткани явно торчали соски… Остренькие, упругие даже на вид…
– Ну, вот, я убрала… Не хочет ли господин…
Здесь Ква произнесла какоето непонятное слово, и Никита Петрович переспросил:
– Что?
– Ну, это… девушка показала пальцами, явно, чтото срамное! Причем, ничуть не смущалась, даже улыбнулась… – Давай, мой господин?
Бутурлин пробурчал чтото, что служанка приняла за согласие. И тут же разделась, сбросив с себя тунику, под которой не оказалось совсем ничего – только пленительное глянцевиточерное тело!
Делать нечего – уж пришлось выбираться из бочки…
– Эх, грехи наши тяжкие!
Грех, конечно, но сколько ж можно без женщины?
– Я вытру тебя, господин?
– Давай…
Вытерев, служанка повесила полотенце на край бочки и, крепко прижимаясь к Бутурлину грудью, заглянула в глаза…
Ах, какие у нее очи! Темные, бездонные… Дьявольские…
Никита Петрович больше не сдерживался… А девушка откровенно наслаждалась и не стеснялась ничуть! Извивалась всем своим глянцевым телом, закатывала глаза, стонала, даже закричала вдруг…
– Тебе больно, Ква? – всерьез испугался Бутурлин.
Служанка сверкнула глазами:
– Нет, не больно. Мне очень хорошо, господин!
