Государственная недостаточность полностью

– Конечно, такая литература имеет право на существование, она и должна быть, но не надо ее выдавать за вершину национальной литературы. Это одна из расселин… – Писатель оживился, довольный, что вспомнил наконец в связи с темой пример для иллюстрации. – Один мой приятель раньше писал огромные сюрреалистические романы – по два-три в год… Потом мы на некоторое время потеряли друг друга из вида, вслед за чем он объявляется в качестве автора маленьких, но очень точных и очень милых реалистических рассказиков. Спрашиваю его: «Что у тебя так мало рассказов?» – «Тру-удно писать…» Понятное дело!

Начав шаблонной фразой: «Вы производите впечатление благополучного человека», пробую узнать, явилась ли известность и в понятной мере стабильность панацеей от рефлексии и душевного смятения, свойственных обычно несостоявшимся авторам, – в последнем произведении Писателя видны намеки на далеко не безмятежное существование в минувшее десятилетие.

– У меня был мощный кризис с 91-го по 93-й – я просто на год вообще выпал отовсюду. Очень тяжело переживал развал страны…

– Страна страной, но каждый живет прежде всего своей жизнью.

– Нет, вы знаете, я понял одну такую вещь. Чем старше становлюсь, тем сильнее ощущение себя как элемента чего-то большого, этнически целого. Меня поражение страны, ее унижение в международном плане, ее распад ранили буквально на органическом уровне. Это, видимо, таинственная связь каждого человека со своим народом, как клетки с живым организмом.

– Как выходили из этого кризиса?

– Так и выходил – работой. Я в «Демгородке», что называется, «отдуплился». Кстати, не люблю этот писательский тип, что я вывел в «Козленке» в лице поэта Шерстяного, который всюду появляется с застывшей на лице гримасой неудавшейся жизни, хотя жил при этом не кисло, – я видел таких людей немало! Считаю, что человек должен «держать» лицо независимо от обстоятельств.

– Юрий Михайлович, с годами, по мере того как у вас выходит очередная вещь, корректируется ли ваша жизненная позиция по отношению, допустим, к ситуации в стране?

– Мы жили в закрытом, дисциплинированном, напряженном обществе, но вместе с тем мощном и достаточно справедливом и не могли понять – кто мы? Ты обязан быть одновременно патриотом и интернационалистом – и попробуй дернись! А когда начались все эти преобразования, началась и идентификация. Человек, который прежде сидел с тобой на партсобраниях и был замечательным советским патриотом, вдруг превратился в махрового прозападника. А про себя я понял, что я патриот и государственник.

– Это, видимо, опять-таки связано с ощущением на, так сказать, биологическом уровне, о котором вы упомянули?

– Ну да! Уверен, что в России проблема прав человека не главная в том смысле, в котором сейчас нам пытаются преподнести, а главная – проблема мощного и достаточно гуманного государства. Только мощное государство может быть гуманным. А сейчас, я считаю, значительная часть населения лишилась гораздо больших прав, чем имела.

Разговорились о поездках Писателя, которых у него было немало, в том числе и заграничных. Оказалось, что он к этому стал спокойней относиться, второй раз в страну уже не едет. В Америке готовили к изданию «Апофегей», предлагали приехать, поработать с переводчиком – отказался: это ж месяц выпадает!

– Вы настолько цените сейчас свое время?! – искренне удивился я.

– Конечно… – предупредительно и вместе с тем с некоторым замешательством откликнулся он. – Есть люди, которые могут работать в любом положении: в самолете, на конференции. Я в самолете могу, ну, максимум корректуру прочитать и выправить. Для творческой работы мне надо настроиться, я очень медленно вхожу в материал, да и пишу медленно. Но ведь только таким образом постигается атмосфера вещи, когда ты в нее входишь! А когда она написана в президиуме или на перекладных – этого не скроешь… Ведь что такое литература? Это некий обмен тончайшими энергиями. А как ты эту энергию саккумулируешь? Чем больше ты работаешь над вещью, чем больше отдаешь энергии, тем больше она потом разряжается в читателя. Вот механизм-то какой!

Тут я услышал глуховатый голос Режиссера, который провожал параллельного коллегу мимо нашего балкона-веранды. На табло электрических часов, что в шкафу, – зелененькие цифры: «4.44». Писатель сидел к ним спиной, но изредка, как бы невзначай, барабанил по крышке лежащего перед ним компьютерного чемоданчика.

– Завязка-то у вас хоть оформилась? – спросил я его напоследок о новом сценарии.

– Да, мы уже продумали сюжет. – Снова дробный стук по пластиковой крышке. – Теперь надо садиться писать, это самое сложное.