Между тем в Москве, за кремлевскими стенами, в алтаре Успенского собора держали совет первые лица Российского государства, именно: сам Александр Петрович, дьяк Перламутров, главнокомандующий вооруженными силами Василий Иванович Пуговка-Шумский и патриарх Филофей; судили-рядили, как бы развести свалившуюся беду. С неделю примерно как до Первопрестольной дошло известие, что в Чухонской земле объявился неведомый баламут, который выдает себя за Государственное Дитя, якобы чудом спасшееся от рук наемных убийц, который поносит московские власти, собирает войско из отребья и головорезов, грозит интервенцией и вообще покушается на престол. По справкам Приказа государственной безопасности вроде бы это был проворовавшийся кассир Злоткин, однако в верхах полагали, что сведения недостоверны и нуждаются в подтверждении. Как бы там ни было, над страною нависла серьезная опасность - это было ясно, как божий день, и уже принимались меры: гвардейские полки были приведены в боевую готовность, правительству Эстонии послали грозную ноту, - ответа, впрочем, не получили, - воеводам западных областей приказали распорядиться, патриарх Филофей разослал по городам и весям наставительное письмо, в котором предписывалось: "...к сему злохищному, Русской земли и православной нашей христианской веры лиходею не приставать, речей воровских не слушать и грамот Васькиных изменнических не читать, и ничем беглому самозванцу Ваське Злоткину не способствовать, ни оружием, ни провиантом, ни делом, ни помыслом, ни мечтой". Трудно было предугадать, в какой степени действенными окажутся эти меры, поскольку Россия уж больно непредсказуемая страна, и поэтому решено было созвать узкое совещание, чтобы хорошенько обмозговать свалившуюся беду. В алтаре Успенского собора удушливо пахло ладаном, горели лампадки, похожие на огромные самоцветы, сияла позолота, матово светилась утварь из электрона. Государь Александр Петрович с мольбою в голосе говорил:
- Послушай, Перламутров, ведь ты же расследовал это дело, едрена мать! Скажи ты нам на милость: может быть такое, чтобы наследник Аркадий остался жив?!
- Этого случиться ни в коем случае не могло.
- Вот и я говорю: ведь я же своими глазами видел его в гробу! Значит, спокойствию страны угрожает прямой жулик, значит, нужно навести в массах ту пропаганду, что на Россию идет войной не Государственное Дитя, а жулик и прохиндей!
Пуговка-Шумский сказал:
- У Шекспира в драме "Гамлет" есть такие слова: "Я жулик, но не жулик кто ж?"
Государь поинтересовался:
- А этот Шекспир какой был национальности?
- Англичанин он был.
- Ну-ну.
Патриарх Филофей сказал:
- Ты бы лучше не Шекспиром увлекался, а обороноспособностью государства! А то у тебя поди ни одна пушка не стреляет, а солдаты, вместо боевой подготовки, девкам юбки обрывают и кушают лебеду!..
- Ты, ваше святейшество, это... не горячись, - отвечал Пуговка-Шумский. - По моему профсоюзу все в полном порядке, и я даю голову на отсечение, что, если самозванец сунется, его один Измайловский полк приведет к нулю.
- Ох-ох-ох-хо, - тяжело вздохнул государь Александр Петрович. - Может быть, так оно и есть, но что-то на душе у меня неспокойно. Главная причина: народ у нас сволочь, батьку родного выдаст за пятачок!..
- Уж какой Бог дал, - сказал Перламутров, - не голландцев же на Псковщину завозить.
- Я бы тебя, Перламутров, послал против самозванца, все мне было бы спокойнее, да у тебя жена молодая, особенно не пошлешь... Ну, тогда так: ты, Пуговка, давай поднимай гвардейский корпус и ступай остерегать чухонскую границу на всякий несчастный случай. Перламутров держит в струне страну. На тебе, монах, пропаганда в массах. Но вообще-то я бы этих звездочетов, сукиных детей, всех бы, к чертовой матери, переказнил. Кабы не они со своей астрономией, жил бы я сейчас у матушки под Калугой и беды никакой не знал...
Перламутров спросил:
- Будете слушать выборку из газет?
- Не... что-то на меня аппетит напал, наверное, это нервное.
На обед в этот раз подавали: устрицы, рыбный салат, пельмени из трех родов мяса, украинский борщ с заправкой и жареных дупелей. За едой участники узкого совещания сосредоточенно молчали, и только патриарх Филофей обмолвился невзначай:
- А я, честно сказать, читал прокламации самозванца...
- Ну и что? - спросил государь Александр Петрович.
- Ничего... Складно пишет, разбойник, не прокламация, а роман.
Сразу после обеда государю что-то стало нехорошо. Он некоторое время икал, вопросительно глядя на сотрапезников, точно требовал разъяснить, что такое с ним происходит, потом вдруг ни с того, ни с сего скорчил гримасу омерзения и рухнул на пол. Из ушей его, изо рта и носа потекла, пузырясь, темная венозная кровь, и все присутствовавшие подумали: как, оказывается, много ее водится в человеке. И часу не прошло, как государь Александр Петрович скончался; на столе он лежал с совершенно черным лицом, как если бы православного государя подменили на дикаря...
