Дорогой ничего интересного не случилось, разве что Чернухин его уведомил: остановиться из видов конспирации придется в дешевеньком отеле, затерявшемся в центре города, на улице Мари-Роз, разве что Вася подивился на один встреченный автомобиль, сплошь оклеенный порнографическими картинками, и на огромные финиковые пальмы, которые дома сажают в кадки. Улица Мари-Роз оказалась темной и узкой, как коридор, застроенной старинными домами с деревянными жалюзи на окнах и тяжелыми крашеными дверями, вообще несколько обшарпанными на вид, но тем не менее внушавшими почтительное чувство, какое, например, внушает благородная седина.
Чернухин остановил автомобиль у гостиницы и сказал:
- Завтра, в девять часов утра, получите у портье пакет с инструкциями из Москвы.
Вася Злоткин спросил его на прощанье:
- А какие тут у вас имеются достопримечательности?
- Главная достопримечательность у нас та, что российское консульство помещается в бывшем публичном доме.
Гостиничный номер произвел на Злоткина тяжелое впечатление: зеркало над столом было мутным, точно запотевшим, кто-то прожег в занавеске дырочку сигаретой, в одном месте поотстали обои, в ванной комнате что-то урчало, как в изголодавшемся животе. Вася немного постоял у окна, разглядывая фасад дома напротив, потом зевнул, хорошо потянулся и решил со скуки пойти пройтись.
Улица Мари-Роз выходила на какой-то бульвар, обсаженный платанами, между которыми резвились велосипедисты и бегуны; здесь он повернул направо, миновал обширную площадь, по периметру заставленную плетеными столиками и креслами заведений, поглазел на пышное здание американского консульства с двумя синими жандармами у ворот, опять повернул направо, довольно долго блуждал щелеобразными улицами и проулками, пока не наткнулся на Старую гавань, поразившую его неведомой, немного кокетливой, но всепобедительной красотой. Сравнительно небольшая, домашнего вида гавань была забита яхтами разных фасонов и габаритов, которые слегка пошевеливали верхушками своих мачт, как подростковый лес пошевеливает верхушками на ветру, а по трем сторонам гавани стояли темные дома, помнящие, наверное, еще войну за испанское наследство и первое исполнение "Марсельезы". Солнце сияло вовсю, отражаясь в воде копошением ослепительно-ярких бликов, с моря тянуло пряным ветерком, видимо, прилетевшим из Африки, с того берега, а на душе у Васи Злоткина вдруг отчего-то сделалось так печально и тяжело, что захотелось напиться в дым. Он зашел в первый попавшийся ресторан, заказал себе две бутылки пастиса, буйабез, жареную макрель - скумбрию по-нашему, - сыр, шампанское, пирожные, ананас. Час спустя он был еще в терпимом градусе пьян и только тем выказал на публике тяжелый праздник русской души, что велел официанту шесть раз подряд ставить пластинку с "Реквиемом" Моцарта, который попался ему впервые, и тихо плакал, вслушиваясь в сладко-грустные его звуки, но потом Злоткина сильно разобрало, он принимался петь "Интернационал", постоянно сбиваясь на втором куплете, поскольку дальше первого слов не знал, и кричал на весь ресторан, размахивая бутылкой:
- Дайте мне сюда Асхата Токаева, я ему голову проломлю!..
Что было после, Вася Злоткин не помнил, память не действовала напрочь. Однако проснулся он в своем номере, на постели, только головой там, где полагается быть ногам. Перво-наперво он хватился своего брезентового баульчика и с облегчением душевным обнаружил, что он на месте. Затем он нетвердым шагом подошел к зеркалу, точно сквозь слезы посмотрел на свое отражение, остался им недоволен и решил идти в город опохмеляться. Одеваясь, он открыл к немалому своему удивлению, что давеча в беспамятстве сделал пропасть приобретений, именно купил зачем-то женское боа из фиолетовых перьев, золотую зажигалку, пару ковбойских сапог, смокинг, трехтомник Диккенса на французском языке - эта покупка особенно его подивила, старинную кирасу, большую плюшевую обезьяну, набор клюшек для гольфа, чемодан, свитер и газовый револьвер.
Выйдя из гостиницы, Вася Злоткин двинулся тем же маршрутом, что и вчера, и, добредя до обширной площади, заставленной по периметру плетеными столиками и креслами заведений, уселся на солнцепеке. Несмотря на очень ранний час, вокруг совершалась деятельная жизнь: вовсю торговал мимозами цветочный киоск, школьники делали уроки, сидя за кофе с круассанами, выгуливали собачек изящно одетые дамы и господа, рядом веселилась компания немолодых французов, потягивавших что-то из высоких стаканов; подошел официант в длинном фартуке, получил от Злоткина заказ на двойной коньяк, сделал удивленное движение бровями и удалился балетным шагом. "Конечно, все дело в климате, - думал Вася в ожидании коньяка, - при таком температурном режиме этим французам, наверное, и "Манифест коммунистической партии" нипочем".
