Можно только гадать, исчезнет ли с течением времени из политической культуры большая часть этих конкурирующих правил или все они, оставив, вероятно, лишь одно, которое будет выглядеть столь же самоочевидным, как правило «один человек — один голос» выглядит сегодня. Как бы то ни было, либеральная идеология, по-видимому, пока свой выбор не сделала. В отличие от социализма, который каждому человеку собирался давать в соответствии с его усилиями в ожидании полноты времен, когда каждому будет дано в соответствии с его потребностями (но где на самом деле каждому дается в соответствии с рангом), либеральная мысль абсолютно плюралистична относительно того, какого рода симметрия будет действовать между людьми и вознаграждениями, считая, что можно привести много доводов в пользу таких показателей, как личные достоинства, ответственность, неприятность работы и любое другое правило пропорциональности, если действуют именно принципы, а не вопиющие «непредсказуемые капризы рынка».
Что же тогда происходит с равенством? Ответ, я полагаю, представляет собой занимательный урок того, как доминирующая идеология, совершенно бессознательно и в отсутствие чьего-либо направляющего замысла, приспосабливается к интересам государства. Либерализм оказывает уважение только по-настоящему свободным контрактам между равными сторонами, без «тайного принуждения» или «скрытого угнетения» (ср. с. 159–160). Поэтому он, конечно, не согласится с тем, что заработная плата должна быть просто такова, какова она есть; его крайне интересует то, какой ей следует быть, и этот интерес вращается вокруг понятий справедливости и равенства. Однако поскольку либерализм допускает наличие большого числа противоречащих друг другу правил равенства, осуждая как несправедливые и неравные лишь немногие из них, то он будет считать допустимой такую систему вознаграждений, где заработная плата каждого не только не равна заработной плате другого, но и не пропорциональна никакому отдельному, самому логичному, самому справедливому (или, может быть, самому полезному, самому моральному или «самому какому-нибудь») параметру, характеризующему неравенство между людьми. Эта распределение может быть каким угодно, но оно не будет «калиброванным» [patterned] распределением[198].
И это только к лучшему, потому что если бы такое распределение было «калиброванным», то что бы осталось государству для корректировки? Его перераспределительная функция, которую оно по-прежнему должно осуществлять, чтобы добиваться согласия, будет нарушать порядок и симметрию, нарушая одобренный паттерн в процессе взимания налогов, предоставления субсидий и социальных пособий в натуральном виде. С другой стороны, если распределение до налогов просто таково, каким оно сложилось, без соответствия какой-либо доминирующей норме равенства, то государству принадлежит важная роль в установлении симметрии и порядка. Вот почему плюралистическая толерантность по отношению к более или менее некалиброванному распределению до выплаты налогов является столь ценной особенностью либеральной идеологии. (Точно так же ясно, что социалистическая идеология не должна быть плюралистической в этом отношении, но должна отличать добро от зла, поскольку она служит не государству перераспределения, которое берет распределение, сформированное частными контрактами до уплаты налогов, и улучшает его, а государству, которое с самого начала напрямую определяет доходы от факторов производства и вряд ли станет выступать с предложением скорректировать свою работу путем перераспределения[199]. «Каждому соответственно его усилиям от имени общества» — вот правило, которое должно претендовать на то, что оно характеризует все распределение в целом в том виде, в каком оно установлено социалистическим государством, независимо от тех правил, которыми оно формируется в реальности. Вспоминать правило «каждому по потребностям» было бы бестактным.)
