— Я не обиделся, — пробубнил Ясь, — Я просто раздражился из-за твоего сердения!
Приветственно кивая на ходу, мимо промчалась администраторша.
— Ирочка, Ирочка! — какая-то бойкая бабушка, оставив внука самого сражаться со штанишками, перехватила администраторшу, — Ирочка, а правда, что это для нееврейских семей тренировки по 70 гривен, а для еврейских по 50?
— Раиса Соломоновна, этот мелкий 20-гривновый сионизм вас унижает! — раскатывая картавое «р», сообщила остановленная на бегу Ирочка, — Со всех по 70! — и изящно вывернувшись из крепкой пенсионерской хватки, понеслась дальше.
В своих кимоно похожие на снеговичков, россыпь малолетних каратистов рванула в зал.
Элина мобилка затрезвонила. Держа в одной руке Яськины джинсы, Эля с трудом выковыряла ее из кармашка сумки.
— Элечка, солнышко, тут такое дело… — зачастил в трубке Петечка Макаров, — Тебя декан ищет, и зав тоже. Злятся ужасно, что ты на поминки не пришла…
— Какие к черту поминки? — Эля даже недоуменно отвела мобилку от уха и поглядела на нее, словно рассчитывала разглядеть сквозь пластик то ли Макарова, то ли декана, — Я сегодня с похоронами с утра как наскипидаренная савраска бегаю! Документы, причиндалы, могила — я еще и на поминки должна идти? Мне ребенка на тренировку вести надо! — за закрытой дверью спортивного зала уже слышался ладный топот множества маленьких ножек — разминаются. Интересное дело, что ей — оставить Яся в пустом садике, в компании злющей от непредвиденной задержки нянечки, пока Эля будет на очередных поминках торчать?
— А они — зав с деканом — говорят, что на поминках Грушина и так почти никого нет, а от факультета кто-то должен быть обязательно, и не самим же им туда тащиться. — добросовестно пересказывал слова начальства Петечка, и Эля даже видела мысленно, как от усердия его коротко стриженные белобрысые волосы аж топорщатся над простецкой веснушчатой физиономией.
— Ты сходи, — решительно отрезала Эля.
— Я? — с наивной искренностью изумился Макаров, — Не-е, ну что ты, я не могу. — протянул он, — Я уже дома, я уже переоделся, чай себе заварил, компьютер включил… — и он торопливо добавил, — Поработать хочу.
— Петечка, а я, знаешь ли, целый день отработала, причем совсем не по специальности, — с ласковостью разъяренной кобры прошипела в телефон Эля, — И ты мне помочь не пришел — хотя и обещал.
— Ой, ты извини, конечно, свинья я получаюсь, — с совершенно искренним раскаянием немедленно занудил Петечка, — Ну не смог я, честно, вот не смог! Как представил себе, что опять катафалк этот, морг, кладбище, гроб закрытый — ужас! — явно напрашиваясь на сочувствие и понимание, простонал Петечка, — Никакие нервы второй раз такого не выдержат!
Эля в ответ лишь сдавленно зарычала и торопливо нажала кнопку, отключая мобилку вместе с Петечкиным доверительно-страдальческим голосом. Иначе еще секунда — и она бы просто начала невразумительно, но грязно материться, распугивая толпящихся в коридоре интеллигентных старушек. У него нервы! Нет, ну вы слыхали — Петечка не приехал помогать с похоронами, потому что у него нервы не выдержали! И Эля была абсолютно убеждена — изложи он эту версию декану или заву, и встретит понимание и сочувствие. Никому даже в голову не приходит, что у Эли тоже нервы есть, а физических сил — не так уж много!
Если бы зав военной кафедры, в надежде на новую порцию поминальной водки, опять своих техников не прислал, она б сегодня вообще пропала! Что они всем университетом будут делать, когда «военку» прикроют? Считай, последние нормальные мужики из университета уйдут. А ведь прикроют, родное правительство уже постановило.
Эля принялась досадливо забрасывать брошенные Яськой вещи в его спортивную сумку. Что ректорат себе думал? Бороться за кафедру надо было, доказывать! Другие-то вузы, вон, своих отстояли, а у университетской «военки» возможности, между прочим, получще, чем у этих других! Одной техники полный гараж, даже БТРы есть и самоходные артустановки, хоть и старые! Нет, все прошляпили — университет в своем репертуаре! И никто даже не задумывается, что не просто «военщики» работы лишаться, на всех отразиться. Кафедру, избавляющую мальчишек от армии, в университете прикрыли, а воинскую повинность-то государство не отменило. Следующим летом мальчишки-абитуриенты, отнюдь не жаждущие терять в армии два года своей жизни, проигнорируют университет и ринуться туда, где военные кафедры сохранились. Значит, и родители не захотят нанимать университетских в репетиторы своим чадам. У Эли с Яськой станет еще меньше денег… Вот как тут жить, если одно к одному: отец, начальство, коллеги, правительство — все норовят бедную женщину по миру пустить!
За дверью спортивного зала писклявенькие, но изо всех сил старающиеся казаться мужественными голосишки юных каратистов, отсчитывали: «Ичи… Ни… Сан… Ши… Го…». Эле всегда казалось, что если уж тренировки по карате идут в еврейском общинном центре — сакраментальное финальное «киай» следует заменить на «ой-вэй».
