Это его явно покоробило. Будто он ждал, что его будут упрашивать.
– Мне работать некогда будет, если я стану у всякой вороны имена выспрашивать, – сказала А-Цинь.
– Ворон! – яростно перебил её юноша. – Ворон, а не ворона! У тебя что, память, как у канарейки? Я ворон! Не ворона!
«Надо же, как пробрало», – невольно удивилась А-Цинь. Он и в прошлый раз вспылил, когда она назвала его вороной.
– Отойди-ка ты, господин Ворон, в сторонку и не мешай работать, – сказала она вслух. – У меня из-за тебя ещё один день пропадёт, если будешь мешаться под ногами.
– Мешаться? – возмутился юноша. – Я ей воды натаскал, а она ещё мне выговаривает?
– Я на твой вопрос ответила, – возразила А-Цинь спокойно, – какой ещё благодарности ты ждёшь?
– Грубиянка!
– От грубияна слышу.
То, что она за словом в карман не лезла, видно, потрясло его ещё больше.
– Ты прямо как сорока, – сказал юноша с усмешкой, – остра на язык.
А-Цинь никогда не видела сорок, только слышала, что они бесперебойно стрекочут. Болтушкой она себя не считала и нахмурилась его словам.
– Я тебе комплимент сделал, – пояснил юноша, заметив её взгляд. – Не думал, что певчие птицы так умеют. Они же глупые.
– А хищные, я смотрю, умнее некуда, – язвительно заметила А-Цинь, намекая на то, что он накануне попался в примитивную ловушку.
Юноша покривился, но ничего на это не сказал. Отчасти, чтобы не уронить себя, отчасти, признавая её правоту. Он напустил на себя снисходительный и, как ему думалось, величественный вид и сказал, точно делая ей одолжение:
– Хорошо, я скажу тебе, как меня зовут. Но ты первая.
– Что я первая? – не поняла А-Цинь.
– Называешь мне своё имя.
– А мне-то с какой стати это делать? – удивилась А-Цинь. – Мне всё равно, как ты меня называешь. Хоть никак не называй.
– Но я всё-таки хотел бы узнать имя девы Никак, – ловко поддел он.
Поняв, что упражняться в словесной перепалке незваный гость может бесконечно, а значит, она впустую потратит время и опять не справится с «уроком», А-Цинь назвалась:
– Цзинь Цинь.
– Как-как? – с ухмылочкой переспросил он. – Цзынь Цзынь?
– О, – протянула А-Цинь, умело скрывая раздражение, – так мало того, что ты слепой, раз не разглядел ловушку, так ты ещё и глухой, что с первого раза не слышишь, что тебе говорят?
Лицо юноши залила краска негодования, он раскрыл рот, чтобы возразить что-нибудь, но так ничего и не сказал, видно, тоже понимая, что жонглировать колкостями она может бесконечно.
– Я и с первого раза расслышал, – сухо сказал он, – но имя у тебя какое-то дурацкое, нехорошо звучит. Я буду называть тебя Сяоцинь.
– Кто тебе позволял фамильярничать? – задохнулась от гнева А-Цинь.
– Этот молодой господин выше тебя по статусу и старше по возрасту, – важно ответил юноша. – Потому я имею полное право называть тебя, как мне угодно. Что плохого в «Сяоцинь»? Всё лучше, чем это «цзынь-цзынь».
– Поглядим ещё, какое у тебя самого имя, – вспыхнула А-Цинь.
– У Минчжу, – веско обронил юноша.
Надо признаться, имя его звучало красиво, но А-Цинь, рассерженная на него за это издевательское «цзынь-цзынь», ни за что бы этого не признала.
– Значит, ты у нас Баобей[6]? – ядовито процедила А-Цинь.
Юноша как-то странно на неё поглядел, но она ожидала очередную отповедь, а дождалась лишь неподдельного удивления в его голосе, когда он спросил:
– Как ты узнала моё домашнее прозвище?
А-Цинь не удержалась от смеха, услышав это.
– Что смешного? – нахмурился У Минчжу.
«Так важничает, а на самом деле – ребёнок, которого дома кличут Золотцем», – подумала А-Цинь.
– Как будто у тебя нет прозвища, – буркнул он, поддев носком сапога землю у поля и швырнув её в воду.
– У каждой птицы, думается мне, есть, – согласилась А-Цинь. Губы её всё ещё подрагивали смехом. А «Золотце»-то оказалось обидчивое…
– И у тебя оно всё из себя такое выдающееся, да? – ядовито предположил он.
– Обыкновенное, – чуть пожала плечами А-Цинь, размышляя, как бы поскорее от него отделаться, чтобы заняться, наконец, «уроком». Если она ему скажет, он улетит?
Он рассеянным взглядом поглядел на поле и обронил:
– И я так и не понял, для чего было лить туда воду. Оно всё равно пересохнет, если не будет дождя. А дождя в ближайшие дни не будет.
– А что, вороны умеют погоду предсказывать? – невольно заинтересовалась А-Цинь.
– Достаточно на небо поглядеть, чтобы это понять, – с ноткой высокомерия отозвался юноша.
А-Цинь не удержалась и поглядела на небо. Обычно певчим птицам погоду предсказывала шаманка Ласточка, но она уже ушла на покой, а преемницу покуда не выбрали, потому погоду на горе Певчих Птиц понимали смутно. На небе гуляли облака, они могли предвещать дождь. Почему этот ворон был так уверен, что дождя не будет?
– А ты что, ещё и шаман? – с подозрением спросила А-Цинь.
– А? – изумился он. – Разве нужно быть шаманом, чтобы понимать такие простые вещи?..
– Но для чего водяному полю вода ты не понимаешь, – уела она его.
– Я не понимаю, для чего так усложнять себе жизнь, – отрезал он. – К полю же можно подвести воду от того же колодца или ближайшего ручья.
