У Минчжу подобрал веточку и небрежно начертил на земле схему ирригационной системы, какие были на горе Хищных Птиц. Вороны подглядели их у людей, потому он не считал, что это следует держать втайне от глупой певчей птички… которая всё равно не поймёт, как это сделать, куда ей!
А-Цинь и не собиралась этим утруждаться. Мачеха задала ей «урок», и она должна была его выполнить. Но она из любопытства спросила:
– Значит, вам не нужно носить воду, чтобы поливать ваши поля для чжилань?
У Минчжу посмотрел на неё сквозным взглядом и сказал:
– На нашей горе чжилань не растёт.
«Поэтому они постоянно пытаются украсть чжилань у нас», – сообразила А-Цинь, но не посочувствовала ему: воровство есть воровство, это нехорошо.
– Ну, – внезапно сменил он тему, – и как твоё прозвище?
– Пеструшка, – машинально ответила она, всё ещё погружённая в собственные мысли, и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Незачем было ему говорить, теперь начнёт насмехаться над нею.
– Пеструшка? – наморщил лоб У Минчжу. – Почему? Из-за цвета твоего оперения?
А-Цинь не собиралась объяснять.
Он задумчиво поглядел на неё, наклонив голову набок, как птица, которая вот-вот задремлет, только сна в нём было ни в одном глазу. Потом он согнул колени и поглядел на неё снизу вверх с тем же выражением лица.
– Что? – А-Цинь даже на шаг отступила, ей как-то не слишком понравился этот взгляд.
– Почему ты закрываешь лицо? – спросил У Минчжу.
– А твоё какое дело?
– Женщины на нашей горе мяньшу не носят, – задумчиво рассуждал он. – У тебя что, уродливое лицо?
– Да, уродливое, – подтвердила она, чтобы от него отвязаться.
И тут же хлопнула его по руке, потому что У Минчжу потянулся к её лицу с явным намерением сорвать с него мяньшу.
– Что это ты делаешь?! – возмутилась А-Цинь.
У Минчжу с оскорблённым видом – «да как ты посмела покуситься на этого молодого господина» – потёр руку и сказал:
– Хочу посмотреть, насколько оно уродливое.
– А что, у этого молодого господина настолько специфические вкусы? – Она не удержалась, чтобы не съязвить.
– Я пострадал, – сказал он, держа на весу руку, по которой она ударила, с таким видом, точно заработал не всего лишь увесистый шлепок, а как минимум трещину в кости, – ты мне должна.
– Я тебя заслуженно ударила, – возразила А-Цинь. – Не драматизируй, у тебя даже синяка не останется. Ты же мужчина.
– А по-твоему, мужчинам не должно быть больно, когда их бьют? – возмутился У Минчжу.
– Так Баобей неженка? – фыркнула А-Цинь.
Он пропустил насмешку мимо ушей, покачал головой и сказал со вздохом:
– Это ты слишком грубая.
Видя, что её не пробрало, У Минчжу принялся вздыхать ещё выразительнее. Ещё бы он глаза при этом не закатывал с ясно читаемым на лице: «Да покажи ты уже лицо, и покончим с этим, сколько мне ещё притворяться уязвлённым?»
А-Цинь нахмурилась и уточнила:
– Если покажу лицо, отстанешь?
– Будем в расчёте, – важно подтвердил он.
А-Цинь пожала плечами и приподняла мяньшу. У Минчжу уставился на неё со странным выражением лица. А-Цинь подождала немного и опустила мяньшу обратно. Юноша по-прежнему как-то странно на неё глядел, но ничего не говорил.
– Что? – наконец не выдержала она.
– Веснушки? – потрясённо уточнил У Минчжу. – Ты считаешь своё лицо уродливым только из-за веснушек?
А-Цинь приподняла и опустила плечи:
– Так они уродливые и есть.
– Они милые, – категорично объявил У Минчжу.
«Они милые. Милые…» – эхом отдалось у неё в ушах.
А-Цинь почувствовала, что краснеет. Никто никогда ей этого не говорил.
Скрывая смущение за грубостью, А-Цинь отвернулась:
– Раз выспросил всё, что хотел, так улетай.
– Отделаться от меня хочешь? – фыркнул У Минчжу и не только не улетел, но и демонстративно уселся на землю по ту сторону поля с видом надсмотрщика.
А-Цинь решила не терять на него времени: упустит благоприятный час, опять всё заново начинать придётся. Она стащила с себя сапоги, закатала штаны и подвернула подол одежды. Со стороны воришки плеснуло смешком:
– Ты настолько бесстыжая, что показываешь мне лодыжки?
А-Цинь глянула на него вскользь, но никак не ответила на провокацию. У Минчжу был явно разочарован:
– Или ты даже не понимаешь, что делаешь?
– А что я делаю?
– Ты же девушка. Нельзя голые ноги мужчинам показывать.
– Тебя никто и не просил смотреть, – возразила А-Цинь и шагнула в поле. Грязь под ногами чавкнула.
Потрясение во взгляде юноша не смог бы скрыть, даже если бы захотел. Он широко раскрытыми глазами смотрел, как А-Цинь пробирается к краю поля и мотыжкой проделывает в грязи на дне бороздки. Те спешили затянуться, но она не сдавалась. У Минчжу издал какой-то невнятный звук, потом протянул:
– Кажется, я понял…
– Что ты там понял? – пропыхтела А-Цинь.
– За что тебя наказали? – не без сочувствия в голосе спросил У Минчжу.
– Что-о?!
– Тебя ведь за что-то наказали, – продолжал настаивать он, – вот и заставили выполнять бессмысленную работу.
– Это не наказание, а мой «урок», – сердито возразила А-Цинь, сражаясь с грязью. Мотыжка намертво завязла в очередной бороздке.
– Это издевательство, а не «урок».
