Сколь долго длилось бесчувствие – кто знает? В ушах А-Цинь шуршало отзвуками голосов, обрывочные фразы складывались в мантры, в сознании прочно укладывались знания, ей не принадлежащие. Всё верно, это говорила с ней древняя кровь. Даже без крыльев она всё ещё оставалась Золотой птицей. О многом из того, что открылось, А-Цинь прежде и помыслить не могла. Вероятно, для этого требовалось побывать на грани жизни и смерти.
Сквозь морок и повторяющиеся вспышки боли, А-Цинь расслышала вдалеке мужской голос, вернее, отголоски какой-то незатейливой песенки. Она пошевелилась, пытаясь оглядеться и понять, где находится. Сплошной бамбук, по тысяче коленец каждый, смыкался высоко вверху, скрадывая солнечный свет. А-Цинь верно предположила, что упала в мир людей. Тот, кто пел вдалеке, медленно приближался к месту, где лежала А-Цинь. Она смутно помнила, что У Минчжу рассказывал о людях: мужчины опасны, их стоит стеречься. Она была слишком слаба, чтобы уползти, потому воспользовалась новообретёнными знаниями, чтобы превратиться в мальчишку. Силы покинули её окончательно, и она уткнулась лицом в сухой листвяной наст.
Вскоре среди зарослей бамбука появился сухонький старик с большим плетёным коробом за спиной. Несмотря на громоздкую ношу, он ловко протискивался между бамбуковыми стеблями. Одет он был в потрёпанный, но чистенький белый халат, а на голове красовалась четырёхугольная шапка со смятыми краями. Так одевались аптекари.
Звали старика, как впоследствии выяснила А-Цинь, аптекарь Сян, и он жил в этом бамбуковом лесу вот уже не одно десятилетие.
– Ойя-ойя, – воскликнул аптекарь Сян, обрывая песню.
Он собирал травы на дальнем склоне реки и нисколько не ожидал на обратной дороге наткнуться на окровавленного мальчишку. Старик сбросил короб, присел возле раненого на корточки, поцокал языком, разглядывая две страшные раны, зияющие вдоль лопаток – чем его так приложили, тесаком, что ли?
– Малец, ты живой? – спросил старик, встряхнув мальчишку за плечо.
А-Цинь издала слабый звук.
– Живой, это хорошо, – обрадовался аптекарь Сян. – Ты погодь, не помирай пока.
Он поглядел на свой короб, потом на мальчишку, опять поцокал языком – и то, и то сразу не унести, жаль оставлять собранные травы, ну да ничего, он за ними позже вернётся, перво-наперво нужно о мальчишке позаботиться, пока тот кровью не истёк. Он пошарил рукой за пазухой, вытащил мешочек и присыпал раны на спине А-Цинь каким-то порошком. Кровь сразу запеклась.
– Ничего, ничего, – приговаривал аптекарь Сян, расслышав болезненный стон А-Цинь, – хорошо, если больно. Значит, живой, не помер. Радоваться надо, понятно? А я уж тебя подлатаю, не сомневайся.
Старик, кряхтя, взвалил А-Цинь на спину и понёс домой. Жил он в старой хижине посреди бамбукового леса. Стояла она там с незапамятных времён и была заброшена, покуда старик не набрёл на неё и не поселился там, а когда обжился, то хижина обросла вокруг огородом и аптекарскими грядками. Дело своё старик знал, потому денежки у него водились, но в город переселяться он не хотел: странное место этот город Мяньчжао, все в масках ходят.
Принеся раненого домой, аптекарь Сян принялся его лечить…
А-Цинь очнулась после долгого забытия и обнаружила, что лежит ничком на плетёной лежанке – голая, едва прикрытая какой-то тряпичкой. По счастью, её маскировка сохранилась даже в беспамятстве. Но она всё равно залилась краской стыда.
– Эй-эй-эй, – предупреждающе воскликнул аптекарь Сян, когда она попыталась сесть или перевернуться, – лежи, не шелохнись. Швы разойдутся.
Стягивающая кожу боль напомнила А-Цинь об увечье, и она замерла. Крылья… их больше нет.
– Звать-то тебя как, горемыка? – ласково спросил аптекарь Сян, осторожно похлопав её сухой ладонью по плечу.
– Цинь.
– Сяоцинь, стало быть? Как же тебя угораздило, а? Разбойники, небось?
А-Цинь только неопределённо мычала, и аптекарь Сян сам выдумал её историю, полагаясь на мычание как на подтверждение: мальчишка с семьёй шёл откуда-то в город, да по пути напали разбойники и всех перебили, а мальчишке удалось отползти и посчастливилось выжить. Такое нередко случалось.
– Ничего, ничего, – прежней скороговоркой утешал старик, – я тебя выхожу. Аптекарь Сян своё дело знает. А там видно будет. Может, приёмышем моим станешь. Родни-то у тебя, небось, нет, а? Лежи, главное, не шелохнись. Зря я, что ли, тебя штопал? Заживёт до свадьбы-то, аптекарь Сян своё дело знает…
Глаза А-Цинь налились тяжестью, она провалилась в сон, убаюканная болью и приговорками старика.
У неё не было ни малейшей причины жить, но она почему-то выжила. Причину ей ещё предстояло найти – или выдумать.
Старик, вероятно, радовался, что у него появилась компания, потому беспрестанно болтал, не особенно заботясь о том, слушают его или нет. Постепенно из обрывков его болтовни А-Цинь удалось сложить связную историю его жизни.
