Школа представляла собой ничем не примечательное ветхое одноэтажное здание. Типа барака. Вряд ли день первого звонка тут можно было сделать праздничным событием. Да и последнего тоже. Но вот зато сортир тут был уникальный! Может на севере и все такие, не знаю, но представьте себе: открываете вы дверь в туалет, и перед взором предстает гора из бетона выше человеческого роста. И на самом верху два очка. Зато когда восседаешь, входящие люди выглядят ниже тебя по званию и должности. Но ощущение это обманчиво. Когда в сортир заглянул Сипок, я почувствовал себя неловко — сидишь, как на постаменте…
К вечеру все дела были улажены. Мучимый не проходящим похмельем я, натужно улыбаясь и через силу учтиво поддерживая беседу, просмотрел детские, школьные и институтские фотографии обеих сестер, после чего мы сели на поезд и с облегчением отбыли в Свердловск. Проснулся я уже бодрым и здоровым, а Пелым, по прошествии некоторого времени, стал казаться милым таежным поселком…
Обычный вечер, обычный день…
Петербургская осень мрачнее вдвойне, если отсутствуют мани, а времени для рефлексии и созерцания действительности, наоборот полно. Я и Горби находились именно в таком положении, и оно усугублялось еще тем, что мы были молоды и энергичны.
Наскребли на пиво, благо до кириенковского дефолта 1998 года стоило она меньше трех рублей. Точнее два пятьдесят за бутылку «Студенческого». Моросил дождь, липкий холодный воздух неприятно касался шеи. Впереди чернел провал «холодной трубы», подземного перехода под Невским. Горби закурил, и сразу:
— Сигареты не будет? — Какой-то нездорово выглядящий подросток.
Горби зло выпучил глаза, выдержал паузу и коротко ответил:
— Съебался!
С разных сторон темного перехода раздались негодующие голоса. Кто-то попытался схватить Горби за одежду. Он вырвался. Нас начали обходить со всех сторон. Я схватил бутылку за горлышко и как мог страшнее закричал:
— Ну что, сявки, давай бля, подходи! — Это почти все, что я могу сказать на фене.
Нас обтекала равнодушная толпа. Все делали вид, что ничего особенного не происходит.
Подростки растворились во тьме перехода, казалось, что оттуда нас провожают их светящиеся ненавистью глаза.
Мы шли к площади перед Казанским собором по делу. Пустяковому, но других все равно не было, да и не предвиделось. Хотели продать поддельные часы Casio G-Shock какому-нибудь прохожему, и на вырученные деньги перекусить. Или выпить. По настроению.
У Казанского людей почти не было, мы положили часы на покрытую мелким щебнем дорожку и сели на скамейку напротив. Покупатель должен был не только появиться, но и догадаться, что часы выставлены на продажу. План бредовый, но для пьяных бездельников — в самый раз.
Не прошло и пяти минут, как какой-то проходящий мимо хачик нагнулся, взял наши часы, сунул их себе в карман и нагло плюхнулся на соседнюю скамейку.
Мы вскочили и подошли к этому ребенку гор:
— Э, часы отдай!
— Какие часы? Нэ брал я! Чиво нада вабщэ тэбэ, а? — Выпучив глаза, спесиво закричал гость Культурной Столицы.
«Вот гнида», — подумал я, и, увидев припаркованный напротив Дома Книги милицейский бобик, пошел к нему. Открыв дверь в машину я, собравшись с духом, сказал:
— Там какой-то черный у меня часы украл, помогите, пожалуйста!
Менты, вопреки ожиданиям, сразу вписались. Один из них спросил:
— Где он?
Я показал. Наряд в количестве четырех человек бодро пошел к месту преступления.
Хачик, который не рассчитывал на такой оборот, заметался, вытащил часы и положил их рядом с собой на скамейку, после чего замер с умильными собачьими глазами и гостеприимной кавказской улыбкой.
— Подошли менты. Увидев, что ловить уже нечего, проверили прописку. Прописка была. Хачик расточал дружелюбие.
— Где часы взял?
— Здэсь лежал часы!
Наряд еще немного потоптался и отбыл обратно в машину. Гость с Кавказа, воровато оглядываясь, спешно покинул место происшествия.
Немного подумав, я опять пошел к милицейскому бобику.
— Заглянув вовнутрь спросил:
— Может, вы часы купите?
— Покажи!
Мент повертел G-Shock в руках:
— Сколько?
— 50 рублей!
— На!
Я вернулся к Горби, который нервно бродил неподалеку и невзначай бросал взгляды на милицейскую машину. Он удивленно посмотрел на меня:
— Ты нахуя опять к ментам пошел? Я думал что все, пиздец…
— Часы продал! По пивку?
— Ога, давай!
Мы пошли к ближайшему ларьку, и на перекрестке Невского и Канала Грибое́дова к нам подбежали трое: один очень крупный, и два поменьше. Здоровый румянец на их лицах не играл. Самый чахлый из тройки сразу предъявил:
— Вы чо на Ару ментов навели?
— Пошли, поговорим! — Сказал здоровяк.
Я снова взял бутылку за горлышко и напрягся. Приятели кабана занервничали и начали говорить что-то квази пацанское, типа «двое говорят, остальные стоят». Но Горби неожиданно ответил:
— Пошли! Куда?
— Во двор!
Битва являла образец бесстрашия, мужества и отваги. Горби был легче, ниже ростом и пьяный. Он падал и вставал, падал и вставал… Не выдержал здоровяк:
— Ладно, бля, харэ. Все!
