– Не знаете? – в изумлении воскликнул король столь громко, что парик на голове г-на де Лавогийона затрясся.
– Государь, герцог Беррийский жил под кровом вашего величества невинным ребенком, который был занят лишь учением.
– Этот ребенок, сударь, уже не учится, он женится.
– Государь, я был воспитателем его высочества…
– Вот именно, сударь, и должны были научить его всему, что необходимо знать.
С этими словами Людовик XV пожал плечами, развалился в кресле и, вздохнув, добавил:
– Так я и знал.
– Боже мой, государь…
– Вы знаете историю Франции, не так ли, господин де Лавогийон?
– Всегда считал и продолжаю считать, что да, государь, если, конечно, ваше величество не убедит меня в противном.
– Тогда вам должно быть известно, что произошло со мною накануне моего бракосочетания.
– Нет, государь, этого я не знаю.
– Бог мой, так вам ничего не известно?
– Но, быть может, ваше величество соблаговолит рассказать мне об этом?
– Слушайте, и пусть это послужит вам уроком при воспитании других моих внуков, герцог.
– Я весь внимание, государь.
– Я, как и дофин, воспитывался под кровом своего деда. У меня был господин де Вильруа – достойный, весьма достойный человек, вроде вас, герцог. Ах, если бы он позволял мне чаще бывать в обществе моего дяди-регента! Но нет, невинное учение, как вы изволили выразиться, заставило меня пренебречь изучением невинности. Тем временем мне пришла пора жениться, а когда женится король, господин герцог, это важно для всего мира.
– О да, государь, кажется, я начинаю понимать.
– Славу богу! Итак, я продолжаю. Господин кардинал прощупал, насколько я готов стать отцом семейства. Оказалось, совершенно не готов: я был столь наивен в этих делах, что возникла опасность перехода королевской власти во Франции в женские руки. На счастье, господин кардинал решил посоветоваться с господином де Ришелье, который был большим знатоком этой деликатной материи. И у господина де Ришелье возникла блестящая мысль. Тогда жила еще некая мадемуазель Лемор[164] – или Лемур, не помню точно, – рисовавшая замечательные картины, ей и заказали нарисовать целый ряд сцен, понимаете?
– Нет, государь.
– Ну как бы это сказать? Сельских сцен.
– А, на манер Тенирса[165].
– Даже более того – примитивных.
– Примитивных?
– Ну да, естественных. Точнее, пожалуй, не скажешь. Теперь понимаете?
– Как! – покраснев, воскликнул г-н де Лавогийон. – Вашему величеству осмелились предложить…
– А кто говорит, что мне что-то предложили, герцог?
– Но чтобы ваше величество смогли увидеть…
– Достаточно было, чтобы я посмотрел, – и все.
– Ну и?
– Ну я и посмотрел.
– И…
– И поскольку человек по сути своей склонен к подражанию, я стал подражать.
– Да, государь, средство это, безусловно, хитроумное, надежное, превосходное, но для молодого человека несколько опасное.
Король посмотрел на герцога де Лавогийона с улыбкой, которую можно было бы называть циничной, не промелькни она на губах самого остроумного в мире человека, и проговорил:
– Оставим пока опасность и вернемся к тому, что нам предстоит сделать.
– Слушаю, государь.
– Вы понимаете, о чем я говорю?
– Нет, государь, и буду счастлив, если ваше величество соблаговолит объяснить.
– Значит, так: вы сходите за его высочеством дофином, который принимает последние поздравления от мужчин, тогда как его супруга принимает последние поздравления от женщин.
– Да, государь.
– Вы возьмете подсвечник и отведете дофина в сторонку.
– Да, государь.
– Вы сообщите вашему воспитаннику, – продолжал король, подчеркнув последние два слова, – что его спальня находится в конце нового коридора.
– От которого ни у кого нет ключа, государь.
– Он у меня, сударь. Я предвидел, что сегодня произойдет; вот вам ключ.
Дрожащей рукою г-н де Лавогийон взял ключ; король заговорил снова:
– Хочу вам сказать, герцог, что в этом коридоре я велел развесить двадцать картин.
– Да, государь, понимаю.
– Так вот: вы поцелуете вашего воспитанника, герцог, отопрете дверь в коридор, дадите в руки подсвечник, пожелаете доброй ночи и скажете, что он должен дойти до дверей спальни за двадцать минут – по минуте на каждую картину.
– Понятно, государь.
– Прекрасно. Спокойной ночи, господин де Лавогийон.
– Ваше величество соблаговолит меня простить?
– Даже не знаю – ведь если бы не я, вы бы так удружили моей семье…
Дверь за г-ном воспитателем затворилась. Король позвонил, и появился Лебель[166].
– Кофе, – приказал король. – Да, кстати…
– Государь?
– Принесите кофе и ступайте следом за господином де Лавогийоном, который пошел засвидетельствовать свое почтение его высочеству дофину.
– Иду, государь.
– Погодите же, я ведь еще не сказал, зачем вам нужно туда идти.
– В самом деле, государь, но я горю таким рвением услужить вашему величеству…
– Прекрасно. Стало быть, вы пойдете следом за господином де Лавогийоном.
– Да, государь.
– Он так встревожен и опечален, что, боюсь, расчувствуется перед его высочеством дофином.
– А если он расчувствуется, что я должен делать, государь?
– Ничего, придете и скажете мне.
