– Сударь, мать говорила мне, что наш век столь же чреват бедствиями, сколь небо, что вспыхивает у нас над головой, чревато серой, огнем и катастрофами. Вот почему я так боюсь, вот почему всякое предзнаменование кажется мне предостережением.
– Сударыня, трону, на который мы всходим, не грозят никакие опасности. Мы, короли, обитаем в заоблачных сферах. Мы попираем ногами молнии, и если они низвергаются на землю, то это мы мечем их.
– Увы, сударь, увы, мне было предсказано совсем иное.
– И что же это?
– Нечто ужасное, чудовищное.
– Предсказано?
– Верней, показано.
– Показано?
– Да, я видела, верьте мне, видела, и эта картина запечатлелась у меня в душе, запечатлелась так глубоко, что не проходит и дня, чтобы я не содрогнулась, вспомнив ее, и не проходит ночи, чтобы я не увидела ее во сне.
– А вы не могли бы рассказать, что вы увидели? Или от вас потребовали сохранения тайны?
– Нет, не потребовали.
– Тогда расскажите.
– Слушайте же. Это невозможно описать. То была машина, поднятая над землей на чем-то наподобие эшафота, но на этом эшафоте были установлены две стойки, словно лестницы, и между этими стойками скользил нож, резак, топор. Я видела эту машину и, самое поразительное, видела свою голову, лежащую под ножом. Нож скользнул между стойками, отделил мне голову от тела, и она покатилась и упала на землю. Вот, сударь, что я видела.
– Галлюцинация чистейшей воды, сударыня, – заявил дофин. – Я немножко знаком со всеми орудиями казни, с помощью которых исполняется смертный приговор, и можете быть уверены – ничего подобного не существует.
– О! – простонала Мария-Антуанетта. – Я не в силах избавиться от этого мерзкого воспоминания, хотя стараюсь как могу.
– Вы избавитесь от него, – заверил дофин, подойдя к жене. – Отныне рядом с вами любящий друг и верный защитник.
– Увы, – снова вздохнула Мария-Антуанетта и, закрыв глаза, опустилась в кресло.
Дофин еще приблизился к Марии-Антуанетте, и она почувствовала на щеке его дыхание.
В этот миг дверь, в которую вошел дофин, тихонько приотворилась, и любопытный жадный взгляд Людовика XV пронизал полумрак огромной комнаты, едва озаряемой двумя последними свечами, что, оплывая, догорали в золоченом канделябре.
Король уже открыл рот, видимо чтобы ободрить внука, как вдруг дворец огласился невыразимым грохотом, которому сопутствовала молния, обычно предшествующая грому; в ту же секунду столб белого пламени с зелеными проблесками низвергся на землю прямо перед окнами, разбив все стекла и сокрушив статую, стоявшую перед балконом, а затем с душераздирающим треском взлетел в небо и исчез, словно метеор.
Обе свечи погасли, задутые порывом ветра, ворвавшимся в комнату. Перепуганный дофин, шатаясь, попятился и прижался спиной к стене.
Дофина, полумертвая от страха, рухнула на молитвенную скамеечку и замерла в оцепенении.
Людовик XV, решивший, что под ним сейчас разверзнется земля, в ужасе поспешил, сопровождаемый Лебелем, к себе в покои.
А в это время жители Версаля и Парижа, подобно стае вспугнутых птиц, разбегались во все стороны по дорогам, через сады и леса, преследуемые крупным градом, который, побив цветы в садах, листву на деревьях, рожь и пшеницу в полях, шиферные крыши и изящные скульптуры на зданиях, добавил к огорчениям еще и убытки.
Дофина, закрыв лицо ладонями, молилась и перемежала слова молитвы рыданиями.
Дофин с хмурым и бесчувственным видом глядел на воду, которая натекла в комнату через разбитые окна; в лужах, разлившихся по паркету, отражались синеватые высверки молний, которые вспыхивали без перерыва в течение нескольких часов.
Однако к утру все успокоилось, и с первыми лучами солнца, скользнувшими по отливающим медью тучам, взору открылись опустошения, совершенные ночным ураганом.
Версаль стал неузнаваем.
Земля выпила потоп воды, деревья взяли на себя потоп огня; остались только грязь да деревья – расколотые, сломленные, сожженные змеей со сверкающим туловищем, которая именуется молнией.
Людовик XV, который был так напуган, что не смог уснуть, с рассветом велел Лебелю, не покидавшему его, подать одеться и вновь прошел по галерее, где в бледном свете утра пристыженно морщились уже знакомые нам картины – картины, созданные, чтобы их окружали цветы, граненый хрусталь и шандалы с горящими свечами.
В третий раз с вечера Людовик XV отворил дверь спальни новобрачных и вздрогнул, увидев, что будущая французская королева, бледная, с глазами, подведенными фиалковыми тенями, как у величественной Магдалины Рубенса, сидит, откинувшись назад, на молитвенной скамеечке; сон в конце концов унес ее горести, и заря с религиозным благоговением окрашивала лазурью ее белое одеяние.
В глубине комнаты, на кресле, придвинутом к стене, покоился дофин Франции, и ноги его в шелковых чулках лежали в луже; он был бледен, как и его юная супруга, и так же, как у нее, лоб его покрывали капли холодного пота, который выступает, когда человека мучают кошмарные сны.
Брачное ложе было даже не смято.
