— Господа, — сказала графиня, — по субботам, вечером, я дома для своих друзей, улица Риволи, двадцать два. Навестите меня.
Молодые люди поклонились и вышли из ложи.
Войдя в партер, они увидели, что вся публика стоит, глядя в одну точку залы; они взглянули туда же, и глаза их остановились на бывшей ложе русского посла. В нее только что вошел одетый в черное господин лет тридцати пяти — сорока в сопровождении молодой девушки в восточном костюме. Она была поразительно красива, а костюм ее до того роскошен, что, как мы уже сказали, все взоры немедленно обратились на нее.
— Да это Монте-Кристо со своей албанкой, — сказал Альбер.
Действительно, это были граф и Гайде.
Не прошло и нескольких минут, как Гайде привлекла к себе внимание не только партера, но и всей зрительной залы: дамы высовывались из своих лож, чтобы увидеть, как струится под огнями люстры искрящийся водопад алмазов.
Весь второй акт прошел под сдержанный гул, указывающий, что собравшаяся толпа поражена и взволнована. Никто не помышлял о том, чтобы восстановить тишину. Эта девушка, такая юная, такая красивая, такая ослепительная, была удивительнейшим из зрелищ.
На этот раз поданный Альберу знак ясно показывал, что г-жа Данглар желает видеть его в своей ложе в следующем антракте.
Альбер был слишком хорошо воспитан, чтобы заставлять себя ждать, если ему ясно показывали, что его ждут. Поэтому, едва действие кончилось, он поспешил подняться в литерную ложу.
Он поклонился обеим дамам и пожал руку Дебрэ.
Баронесса встретила его очаровательной улыбкой, а Эжени со своей обычной холодностью.
— Дорогой мой, — сказал ему Дебрэ, — вы видите перед собой человека, дошедшего до полного отчаяния и призывающего вас на помощь. Баронесса засыпает меня расспросами о графе и требует, чтобы я знал, кто он, откуда он, куда направляется. Честное слово, я не Калиостро, и, чтобы как-нибудь выпутаться, я Сказал:
«Спросите об этом Морсера, он знает Монте-Кристо как свои пять пальцев». И вот вас призвали.
— Это невероятно, — сказала баронесса, — располагать полумиллионным секретным фондом и быть до такой степени неосведомленным!
— Поверьте, баронесса, — отвечал Люсьен, — что если бы я располагал полумиллионом, я употребил бы его на что-нибудь другое, а не на собирание сведений о графе Монте-Кристо, который, на мой взгляд, обладает только тем достоинством, что богат, как два набоба; но я уступаю место моему другу Морсеру: обратитесь к нему, меня это больше не касается.
— Едва ли набоб прислал бы мне пару лошадей ценой в тридцать тысяч франков, с четырьмя бриллиантами в ушах, по пять тысяч каждый.
— Бриллианты — его страсть, — засмеялся Альбер. — Мне кажется, что у него, как у Потемкина, ими всегда набиты карманы, и он сыплет ими, как мальчик-с-пальчик камешками.
— Он нашел где-нибудь алмазные копи, — сказала госпожа Данглар. — Вы знаете, что в банке барона у него неограниченный кредит?
— Нет, я не знал, — отвечал Альбер, — но меня это не удивляет.
— Он заявил господину Данглару, что собирается пробыть в Париже год и израсходовать шесть миллионов.
— Надо думать, что это персидский шах, путешествующий инкогнито.
— А какая красавица эта женщина! — сказала Эжени. — Вы заметили, господин Люсьен?
— Право, вы единственная из всех женщин, кого я знаю, которая отдает должное другим женщинам.
Люсьен вставил в глаз монокль.
— Очаровательна, — заявил он.
— А знает ли господин де Морсер, кто эта женщина?
— Знаю лишь приблизительно, как и все, что касается таинственной личности, о которой мы говорим, — сказал Альбер, отвечая на этот настойчивый вопрос. — Эта женщина — албанка.
— Это видно по ее костюму, и то, что вы нам сообщаете, уже известно всей публике.
— Мне очень жаль, что я такой невежественный чичероне, — сказал Альбер, — но должен сознаться, что на этом мои сведения кончаются; знаю еще только, что она музыкантша: однажды, завтракая у графа, я слышал звуки лютни, на которой, кроме нее, некому было играть.
— Так он принимает у себя гостей, ваш граф? — спросила г-жа Данглар.
— И очень роскошно, смею вас уверить.
— Надо заставить Данглара дать ему обед или бал, чтобы он в ответ пригласил нас.
— Как, вы бы поехали к нему? — сказал, смеясь, Дебрэ.
— Почему бы нет? Вместе с мужем!
— Да ведь он холост, этот таинственный граф!
— Вы же видите, что нет, — в свою очередь рассмеялась баронесса, указывая на красавицу албанку.
— Эта женщина — невольница; помните, Морсер, он сам нам об этом сказал у вас за завтраком.
— Согласитесь, дорогой Люсьен, — сказала баронесса, — что у нее скорее вид принцессы.
— Из «Тысячи и одной ночи», — вставил Альбер.
— Согласен, но что создает принцесс, дорогой мой? Бриллианты, а она ими осыпана.
— Их даже слишком много, — сказала Эжени, — без них она была бы еще красивее, потому что тогда были бы видны ее шея и руки, а они прелестны.
— Ах, эти художницы! — сказала г-жа Данглар. — Посмотрите, она уже загорелась.
— Я люблю все прекрасное, — ответила Эжени.
— В таком случае что вы скажете о графе? — спросил Дебрэ. — По-моему, он тоже недурен собою.
