Королева с усилием ответила:
– А как же! На улице Кок-Эрон. Разве графиня живет не там?
Шарни чуть не взвился на дыбы, как лошадь, которую удар шпоры задел по незажившей ране; но в голосе королевы сквозила такая нерешительность, такая мучительная боль, что ему стало жаль ее: сколько она должна была перестрадать, с ее гордостью, с ее самообладанием, чтобы так обнажить свои чувства!
– Государыня, – сказал он с глубокой печалью, которая, быть может, относилась не только к страданиям королевы, – мне казалось, я уже имел честь говорить вам перед отъездом, что дом госпожи де Шарни – не мой дом. Я остановился у брата, у виконта Изидора де Шарни, и у него переоделся.
Королева радостно вскрикнула и, быстро опустившись на колени, поднесла к губам руку Шарни.
Но он, не уступая ей в проворстве, взял ее за обе руки и поднял.
– Ваше величество! – воскликнул он. – Что вы делаете?
– Я вас благодарю, Оливье, – сказала королева с такой нежностью, что на глаза Шарни навернулись слезы.
– Благодарите меня? – отозвался он. – О Господи, за что?
– За что? Вы спрашиваете – за что? – воскликнула королева. – Да за единственный миг счастья, который выпал мне впервые с вашего отъезда.
Господи, я знаю, ревность – это нелепица и безумие, но она достойна жалости. Было время, вы тоже ревновали, Шарни, сегодня вы этого не помните. О, мужчины! Ревнуя, они счастливы: они могут сражаться со своими соперниками, убить их или быть убитыми; ну, а женщины могут только плакать, хоть и понимают, что слезы их бесполезны и пагубны; ведь мы прекрасно знаем, что наши слезы не приближают к нам тех, ради кого мы их проливаем, но часто отдаляют еще сильнее; однако таково любовное головокружение: видя пропасть, не бежишь от нее, а бросаешься в бездну. Благодарю вас еще раз, Оливье: вот видите, я уже развеселилась, я больше не плачу.
И в самом деле, королева попыталась рассмеяться, но страдания словно отучили ее радоваться, и смех ее прозвучал так уныло, так горестно, что граф содрогнулся.
– О Господи, – прошептал он, – неужто вы так страдали?
Мария Антуанетта молитвенно сжала руки.
– Хвала Всевышнему, – сказала она, – в день, когда он постигнет глубину моего горя, у него недостанет сил отказать мне в любви!
Шарни почувствовал, что его увлекают вниз по склону, на котором рано или поздно он не сумеет остановиться. Он сделал усилие, как конькобежец, который с риском проломить лед, по которому скользит, выгибается назад, чтобы затормозить.
– Государыня, – сказал он, – не позволите ли вы мне все же поделиться с вами плодами моего столь долгого отсутствия, рассказав, что мне посчастливилось для вас сделать?
– Ах, Шарни, – отвечала королева, – мне больше по душе было то, что вы говорили сейчас, но вы правы: нельзя позволять женщине слишком надолго забывать, что она королева. Рассказывайте, господин посол: женщина получила все, чего была вправе ожидать; королева внимает вам.
Тут Шарни поведал ей обо всем: как его послали к г-ну де Буйе, как граф Луи приехал в Париж, как он, Шарни, от куста к кусту изучил дорогу, по которой предстоит бежать королеве, и, наконец, как он объявил королю, что осталось лишь приступить к материальному воплощению этого плана.
Королева слушала Шарни с превеликим вниманием и с огромной благодарностью. Ей казалось невозможным, чтобы обычная преданность была способна на такой подвиг. Только любовь, пламенная и заботливая любовь могла предусмотреть все препятствия и изобрести способы превозмочь и преодолеть их.
Итак, она дала ему рассказать все от начала и до конца. Когда он договорил, она спросила, глядя на него с невыразимой нежностью:
– Значит, вы в самом деле будете счастливы, Шарни, если вам удастся меня спасти?
– И вы еще спрашиваете меня об этом, государыня? – воскликнул граф. Да это все, о чем я мечтаю, и, если мне удастся добиться успеха, это будет главной гордостью моей жизни!
– Я предпочла бы, чтобы это было просто наградой за вашу любовь, печально заметила королева. – Но это неважно… Не правда ли, ваше пламенное желание состоит в том, чтобы великий труд спасения короля, королевы и дофина Франции осуществился вашими силами?
– Я ожидаю лишь вашего одобрения, чтобы посвятить этому труду свою жизнь.
– Да, понимаю, мой друг; и к этому труду не должно примешиваться никакое постороннее чувство, никакая человеческая приязнь. Немыслимо, чтобы мой супруг и мои дети были спасены рукой, которая не осмелится оказать им поддержку, когда они устремятся по этому пути, который мы должны проделать вместе. Вверяю вам наши жизни, брат мой, но и вы в ваш черед сжалитесь надо мной не правда ли?
– Сжалюсь над вами, государыня?.» – сказал Шарни.
– Да. Вы не пожелаете, чтобы в тот миг, когда мне понадобятся все силы, все мужество, все присутствие духа, – быть может, это безумная мысль, но чего вы хотите! Бывают люди, которые боятся ходить ночью из-за страха перед привидениями, в которые днем они не верят, – вы не пожелаете, чтобы все погибло из-за неисполненного обещания, из-за нарушенного слова? Вы не пожелаете этого?.»
Шарни перебил королеву.
