Знакомство с Марией Вакариной для Бобринского стало новым поворотом в его судьбе. Профессиональные отношения перешли в личные, и уже в советской Москве, 10 марта (25 февраля ст. ст.) 1918 г. Мария и Алексей обвенчались в Никольской церкви в Гнездиках[15]. Храм для венчания выбрали, вероятно, неслучайно – в ней покоился генерал В.П. Шереметев (†1737), предок Алексея по материнской линии.
Графу и его молодой жене удалось бежать из взвихренной революцией родины и, конечно, их убежищем стал уже имевшийся тирольский приют. Так в 1918 г. в Сиузи вновь объявился владелец бывшей мызы – со своей второй супругой.
Согласно рассказам Майи Ферзен, это был «необычный брак». Ее сестра София говорила, что Вакарина происходила из бедной семьи, ее отца звали Дмитрий, мать – Марией, в девичестве Наджегиной. Родилась она в Москве 14 (2) мая 1876 г. в Москве.
Так чета оказалась в эмиграции, вдали от родины – в красивом, но все-таки чужом для них краю, где Алексей и Мария прожили вместе 20 лет. С ними жила их верная гувернантка эстонка Эльвира Карловна Вен, следившая за домом во время войны.
Как и многим другим изгнанникам, Бобринским поначалу казалось, что режим большевиков вот-вот рухнет и они вернутся домой. В России тем временем шла кровавая Гражданская война, страна лежала в разрухе.
На родине имущество Бобринских было отнято и разграблено, в их московский дворец въехали советские учреждения – становилось ясно, что путь назад отрезан.
В Сиузи эмигрант возобновил свои прежние привычки, сел за письменный стол, возродил сад и оранжерею. Он установил дружеские отношения с местными жителями – как ценитель преемственности крепкого и красивого быта, ему нравилось наблюдать за трудолюбивым населением, за его ремеслами и занятиями.
В Европе он установил связи со своими товарищами по несчастью – русскими людьми, выброшенными из родных жилищ трагическими событиями. Некоторым удавалось приехать к нему в гости, в этот русский уголок в Альпах. Вне сомнения, рафинированный аристократ встречался здесь и с представителями элиты, преимущественно из Северной Европы, отдыхавшими в Тироле.
Можно представить, что ностальгические настроения эмигранта усиливались – теперь он был тут не как курортник, дачник, а как изгнанник, и даже Шилиар, похожий на Памир, в лишний раз напоминал, что ни Памир, ни Россия теперь не доступны. Возможно, березовые рощи в Ларанце заставляли его вспомнить русские леса, тоже ныне недоступные. Березы всегда составляли важный этнографический элемент в русской среде— их зеленые почки первыми появлялись в лесах после долгих снежных зим и, услышав шорох весеннего ветра в березовых рощах, крестьяне говорили, что это «вздохнули родители».
О жизни Бобринского той поры существует рассказ Пиуса Сальтифаллера «От царского двора в Кастельротто»:
Во время войны в Кастельротто объявился один русский граф, который купил тут участок земли и построил себе красивую виллу, где и жил со своей графиней-женой и компаньонкой, фройлян [Эльвирой] Вен, эстонкой, знавшей немецкий. Мне довелось посещать в России различные усадьбы аристократов, узнать жизнь дворянства и заинтересоваться русским миром и культурой, и поэтому я решил посетить графа Бобринского. Одним воскресным полуднем я отправился на его виллу, построенную на солнечной холме над Сиузи, прямо перед Шилиар, и застал графа в саду, занятого своими розами. Он страстно любил розы, и развел бесчисленное их количество в своем саду, устроенном на русский лад. Здесь росли розы всех цветов – красные, белые, желтые, необыкновенной красоты: такие я видел только в больших русских усадьбах.
Он был человеком высокого роста, с седыми усами, и большими голубыми глазами с вежливым выражением. Я поприветствовал его и представился. Он уже знал о моем возвращении из России и с нетерпением ожидал услышать о моих впечатлениях, особенно о послереволюционных событиях. Граф уже прочитал об убийстве царской семьи и был этим потрясен.
