Родители не выдерживают и начинают говорить на конспиративном тарабарском языке. Это - диковинная смесь немецких и грузинских слов (немецкий они помнили еще со школы, а грузинский со страстью изучали, влюбленные в песни, стихи, речь - вообще в Грузию)
В этом компоте мы вылавливали русские слова. Бабуся ворчала: «Ну вот опять... Сколько можно... Хоть раз бы поели спокойно... Детей пожалейте...» Я тревожно вслушивалась в родительские голоса, стараясь угадать, о чем идет речь. Брату, скорее всего, было на это наплевать. Хотя нет - его, наверно, раздражало, что «предки опять выпендриваются».
Родители элегантно отшучивались: «Учите английский - тоже будете секретничать».
Непозволительная роскошь
Мама утром долго забинтовывает распухшую и мокнущую от нервной экземы ногу. Еще дольше втискивает ее в папин старый черный ботинок 42 размера, который все равно оказывается маловат. Берет портфель и, морщась от боли, волочет свою ногу на урок литературы.
Хорошо еще руки в этот раз целы. А то пришлось бы перчатки надевать. Но не сидеть же на больничном месяц, а то и два - кто ж ее знает, эту ногу? А
Нервы - нервами, а драгоценные «часы» тебе никто не вернет: как потом наверстывать?
Сейчас начнется урок, и она забудет о зудящей боли в ноге.
Без купюр
Я зачем-то прибежала к маме в школу. Пустой длинный коридор, пахнущий щами. Я крадусь вдоль стенки мимо закрытых дверей классов, слышу обрывки фраз, возню, окрик, монотонную диктовку, кашель... И вдруг я слышу мамин голос. Высокий, какой-то чужой, пугающий и в то же время приковывающий к себе слух. Улавливаю ритм и узнаю в нем Маяковского (он живет с нами, в нашем доме: мама, папа, мы с братом, бабушка и Владим Владимыч).
Тут (сквозняк, что ли?) дверь, гнусно и оглушительно скрипя, приоткрывается. Я страшно пугаюсь, что меня сейчас заметят. Но в классе никто даже не пошевелился. Почти не дыша, я припадаю глазом к щелочке.
Стоит моя мама. Маленькая такая, худенькая - как мальчишка. Стриженая голова, папин связанный косичками синий пуловер, роговая оправа... И при этом такая женственная, хрупкая, изящная, что безобразный черный ботинок на ноге только подчеркивает все это. Она читает:
Через много лет, будучи десятиклассницей, на предложение нашей литераторши выучить на каникулах свое любимое стихотворение Маяковского я выучу поэму «Во весь голос».
«Ну, а Маша что нам сегодня почитает?» - сладко и безмятежно приглашает меня к доске литераторша, умиленная предыдущими чтецами. Мне жутко страшно, у меня дрожат коленки, и шея покрывается красными пятнами, но я читаю всю поэму наизусть - громко и без купюр. Как моя мама тогда. И как тогда, в классе стоит мертвая тишина - ни смешочка, ни шепотка.
«Садитесь», - деревянным голосом произносит литераторша. У нее абсолютно красное лицо: должно быть, стыдно за Маяковского. Звенит спасительный звонок.
А сейчас я стою под дверью класса и не знаю, что делать... Я пришла что-то передать маме... Но я не могу пошевелиться. Моя мама - уже не та моя мама, которую я знала целых девять лет моей жизни.
Футуристка
Пятнадцатилетнюю маму отправили в санаторий подлечить вегето-сосудистую дистонию. (Она была так на нее, дистонию, зла, что, учась в университете, записалась в общество «Знание» - читать лекции по ЖЭКам и заводам, чтобы коленки, по крайней мере, трястись перестали и голос не дрожал. Хотя мыслей об учительской работе тогда не было и в помине - чур меня, чур!)
А в санатории том - одни старички да старушки. Мало того - в местной библиотеке ничего, кроме двенадцати томов Маяковского, нету!
Пришлось все двенадцать прочитать...
Вернулась из санатория совершенной футуристкой. Стала приставать ко всем подряд со стихами Маяковского. Бабушка стирает - она читает, брат паяет - она читает.
И вот восьмой класс. По программе начался Пушкин. Лирика и «Евгений Онегин». И мама сразу невзлюбила Пушкина.
Она даже спорила с одной девочкой на страницах стенгазеты, кто лучше - Пушкин или Маяковский. Школа напряженно следила за этим поединком. Все девчонки, конечно, были на стороне Пушкина: «Маяковский - грубиян!»
Мама снова была одна против всех!
А любовь к Пушкину пришла к ней даже не на филфаке университета, а только когда она стала сама преподавать литературу. Потому что только теперь ей стало нужно по-настоящему вникать в текст...
М
Моя прабабушка (мамина бабушка) закончила бестужевские курсы, а потом стала сельской учительницей. В старости она поселилась у дочери (из всех своих одиннадцати детей она выбрала именно ее) - маминой мамы.
