Грамматическая Аптечка полностью

Мой профессиональный дебют был вполне романтичным. Пришли к детям этакие доброхоты. Спасти и сохранить. От величайшего отвращения к авторитарной школе пришли. И точно знали, чего мы не станем делать: орать на детей, давить своим авторитетом и скучать, стоя у доски. Мы - это я и Сергей Владимирович Плахотников - теперь учитель литературы, английского языка и директор образовательного центра «Азъ». А тогда он набрал первый в своей жизни класс, куда меня в порядке эксперимента зачислили вторым педагогом.

В раздражении к окружающему маразму, в тоске по осмысленному делу я в одночасье бросила свой русско-немецкий машинный перевод и ушла к детям. Так сказать, осуществить себя как гражданин и творец. Где еще, думалось мне, с наибольшей полнотой и пользой для человечества раскроются мои многочисленные дарования? В общем, рождественская пастораль...

Маленькая революция

И началась фантастическая жизнь. Нам было весело всем. Детей без рева не могли увести домой. Неизбывный детский голод по игре, сказке, скоморошеству утолялся здесь. Дома - привычный «видик» и бездумное родительское «нельзя», здесь - пиршество.

Это сейчас нас с Сережей передергивает от некоторых воспоминаний или случайно проскочившего у ребят ты, Сергеич или Владимирна. А тогда мне жутко нравилось, когда шестилетки говорили мне Машуля и висли у меня на шее. Я храбро вела с ними разговоры о вечном и столь же храбро вскарабкивалась на забор детского сада... Маленькая революция в отдельно взятом классе на территории отдельно взятого детского сада.

И приходили они каждое утро в большой степени к нам с Сережей. Был наш пронзительный интерес к каждому из них: каждый казался необыкновенно талантливым, и за это мы многое могли им простить. Мы соблазняли их своей любовью и жаждали их любви. Мы хотели, чтоб настоящая жизнь была у них здесь - в классе, на уроке, с нами, а не «в подворотне». Но мы отказывали им в этой настоящей жизни в их собственной семье. Мы были настолько оголтелые, что пытались спасать детей от их же собственных матерей и отцов!

Позже пришло понимание: наше дело - не спасать от родителей, а учить с ними жить. Одна учительница, возмущенная тем, что одному папе некогда заниматься своим собственным сыном, сказала ему: «Вам некогда любить своего сына?! Что ж! В таком случае любить его буду я!» Тогда мы восхитились бы этой фразой, а теперь нам стало страшно...

Все мое отвращение к системе вылилось в желание защитить, спасти от нее детей. При чем не было чувства опасности (сейчас я бы сказала - ответственности) - эйфория! Страшно уставали (12-часовой рабочий день, мытье клозетов, администрация, санэпидемстанция, каждый вечер - рисование индивидуальных домашних заданий в двадцати пяти альбомах...), но - эйфория! Мы идем верным путем! Это сейчас я понимаю, что на отрицании много хорошего не построить. Слава Богу, мы во время одумались...

Карнавальное шествие

Начавшийся процесс отрезвления тоже был, видимо, закономерен. С чего он начался? Наши уроки строились на разработках Евгения Шулешко, Лидии Филякиной, Александры Ершовой, Вячеслава Букатова. К нашим безобразиям они относились терпеливо. Давать нам рецепты, которых мы в наших мученьях так жаждали, они сочли бессмысленным и даже вредным. Они терпеливо ждали, когда мы сами встанем с четверенек. А вот материал для работы подсовывали. Материал будил фантазию. Нашу - тоже, ибо мы гуляли по нему впервые.

Мы не были посвященными, мы были любопытствующими. Каждый день совершались открытия, ибо мы всякий раз не знали ответ, у нас не было искушения навязать свое. Это свое частенько рождалось позже, чем у наших ребят. Из любого дела надо было слепить захватывающее приключение, и только тогда оно делалось. В противном случае ребята подавали первые сигналы тревоги: «Не хочу! Неинтересно!»

Каждодневные дела приходилось обряжать в карнавальные костюмы с переодеваньями раз в два-три дня. Мы с Сережей пребывали в постоянном поиске формы. А дети требовали: «Еще, еще! Новенького!» Громадная печь, для разогрева которой необходимы дрова и дрова. И, заметьте, все больше дров и какие получше. Скоро мы почувствовали себя негодными на растопку. В полузадушенном состоянии мы продолжали улыбаться. Но улыбка стала фальшивой: «Ну ты как, старик(уха)? Я в форме. Смотри, что придумал(а)». Что-то в этом роде, на грани оправдывания. Оправдывания в том, что уже ничего не хочется - только спать.

Псевдодемократия

Что происходит? Куда делся кураж? Остановиться и подумать не получалось - бешеный ритм, вражеское окружение и собственная гордыня.

И чтобы выжить, мы стали исподтишка шельмовать. Ни в коем случае не признаваясь в этом друг другу, да и себе тоже. Насаждать грозные «надо», «трудно», «это интересно», «это полезно» и так далее, сохраняя внешний демократический макияж.