Скрипя зубами, я заметался взглядом по палате и, наконец, нашёл, что искал – небольшой пульт с кнопкой для вызова медсестры. Хрипя и кашляя, как дырявая калоша, я давил на пульт что было силы до тех пор, пока на пороге не показалась медсестра.
– Воды… пожалуйста… – Сорвалось с моих спекшихся губ.
Вскоре подошёл врач. И так началось моё возвращение в мир живых. Мне меняли повязки, лили раствор, буквально закалывали антибиотиками, чтобы ожоговая болезнь не завершила дело, начатое огнём. И я «горел». Я плакал от боли, потому что на мне не было живого места, не мог спать ночами, пока мне не дарили укол обезболивающего, метался по кровати.
Заплаканное лицо матери, до этого плакавшей по мне, как по мёртвому, а теперь плакавшей вдвое больше, но уже как по живому. Отец, шутя, даже предложил её слезы мне вместо раствора в капельницу лить, но все больше он часами молча сидел рядом со мной, изредка тяжело вздыхая. А затем, кинув своё извечное прощальное: «Давай, сынок, выздоравливай, ещё вся жизнь впереди», уходил. Туда, в другой мир, продолжающий жить своей жизнью, в отличии от моего замкнутого «облупленного» мирка. Жизнью, в которой уже не было места ни Блинову, ни Алтуфьевой, ни Стасе.
А когда боль от ожогов прошла, я остался наедине со своими мыслями. Мрачно считая трещины на стене, я осознал, что убил человека, свою ровесницу. Пусть и принесшую в мою жизнь столько грязи, что вовек не отмыться, пусть и изрядно поломавшую мою психику, но человека. «Как так получилось?» – спрашивал я себя вновь и вновь, ворочаясь бессонными ночами. Как во мне хватило сил убить себе подобного? Случайность? Может быть, так сложилась ситуация, а пожар послужил катализатором?
В любом случае, на моих руках была кровь. Другой вопрос, который я задал себе как-то в одно утро – а почему она была мною пролита?
И что-то внутри меня безошибочно подсказало: нет, это было не убийство, а милосердие. И пусть совесть ещё долго мучила меня по ночам, я прекрасно осознавал, что этот выход был единственно верным. Более того – навсегда оставившем отпечаток на моей восемнадцатилетней душе. Впрочем, как и любой выбор в этой жизни.
***
– Как твои дела, Гриша?
Добрая улыбка на губах штатного психиатра Валерии Семёновны, как всегда, встретила меня. Я никак не мог разгадать – искренней она была или «рабочей», как многолетняя издержка профессии? Честно сказать, даже не знаю, почему меня это так волновало – рада она была меня видеть или нет, но вот улыбка…
– О чём задумался? Поделишься со мной? – Она аккуратно присела на край кровати. Поудобнее перехватила карандаш, поправив модный пиджак.
– Да так, ничего интересного, – отведя взгляд, ответил я. Валерию Семёновну прикрепило к нам, выжившим при пожаре, МЧС. Её визиты являлись, как полагали вышестоящие инстанции, важными «точками соприкосновения с травмированной психикой учеников». Все это имело целью полное излечение и возвращение к привычной жизни пострадавших при пожаре школьников. Я на этот счёт был другого мнения.
– Оу, ну ладно, – Она вновь по-доброму улыбнулась немного пухлыми губами. – Как твоё самочувствие? Как спалось?
– Плохо.
– Что такое? – С неподдельной тревогой в голосе сказала она. – Что случилось?
– Мне снятся кошмары, – Мой натянутый, как струна, голос дрогнул. Очередная бессонная ночь пролегла под моими глазами тёмными тенями.
– Тебе снится пожар?
– И он тоже.
Я прикрыл глаза.
– Гриша!
Я вздрогнул, откинувшись на стену, пребольно ударившись затылком. Затравленно я уставился на обеспокоенно склонившегося надо мной психиатра.
– Прости, я не хотела тебя напугать! – С материнской жалостью она ласково гладила моё плечо.
– Нет-нет, всё в порядке, – бормотал я, съезжая на подушку. Руки ощутимо подрагивали.
Некоторое время мы молча сидели друг напротив друга. Я, цепко сжав края одеяла, и она, глядя куда-то в сторону.
– Прости, я не должна была бередить твою рану, – наконец, с тяжким вздохом вырвалось из Валерии Семёновны. – То, что ты и другие ребята пережили – сможет не каждый. Но нельзя жить кошмарами. Надо дать время…
– Валерия Семёновна, а можно вопрос? – перебил я её.
– Конечно, Гриша.
– Скажите, грань дозволенного – она, какая?
– Грань дозволенного? – судя по удивленному лицу психиатра, такого вопроса она не ожидала. Ненадолго задумавшись, женщина, отложив блокнот и ручку, ответила:
– Грань дозволенного – она для каждого своя. Для кого-то непозволительно украсть из магазина яблоко, а для другого убийство – сущий пустяк.
Я мысленно напрягся.
